Альпийский развод. Он оставил меня умирать - Лана Фрейтаг

Домой мы ехали шесть часов. Тамрико уснула на заднем сиденье, подложив под щеку сумку. Дато вел молча и только один раз, уже наверху, у съезда к источнику, свернул и заглушил.

— Пойдем воды наберем.

Вода шла из железной трубы, вбитой прямо в скалу, рыжая от железа, ледяная до ломоты в костях, и баклажку невозможно было держать голой рукой. Он смотрел, как я подставляю горлышко.

— Ну и когда? — спросил он.

— Что когда?

— Улетаешь когда? На какое число билет?

Я закрутила крышку. Внизу под нами лежало ущелье, и по нему шла одна машина с включенными фарами, хотя было еще светло.

— Пятого января. Из Кутаиси. — Я слышала свой голос и он был чужой, деловой, как на планерке на старой ненавистной работе. — Мама берет отпуск с седьмого. Шестнадцатого суд по квартире, адвокат говорит, без меня никак: надо подтвердить, что доверенность я не подписывала и квартиру не продавала. Это делается только там.

Он кивнул, взял у меня из рук полную баклажку, потому что она тяжелая, и понес ее к машине. Я шла за ним по скользкому снегу и злилась так, что у меня темнело в глазах.

Он затянул воду в багажник, закрыл его и пошел садиться, и тут я не выдержала.

— А ну стой!

Он остановился у двери.

— Ты чего, Тамрико разбудишь, — сказал он.

Он посмотрел на машину, потом на меня, потом отошел от нее на несколько шагов, к отбойнику, чтобы разговор был не под окном.

— Ты можешь хоть один раз сказать мне что-нибудь, кроме «как скажешь»? — Я говорила тихо и от этого злилась только сильнее. — Я тебе сказала: пятого января. Я улетаю. Ты просто молча кивнул, как будто я сообщила, что в четверг привезут газ.

— А что я должен сказать?

— Что угодно! Спроси, надолго ли. Спроси, вернусь ли я. Скажи, что не надо ехать. Скажи, что надо. Скажи хоть что-нибудь, чтобы я знала, что тебе не все равно!

Он молчал. Ветер тянул снизу, из ущелья, и от него горело лицо.

— Ты хочешь, чтобы я тебя попросил остаться, — сказал он наконец.

— Да.

— Но я не попрошу.

Я стояла и смотрела на него и не могла вдохнуть.

— Почему?

— Потому что ты должна решить это сама, — сказал он. — Я тебе скажу: останься. И ты останешься, Надя. Ты останешься, потому что я попросил, и через год ты будешь стоять у этого забора и думать, а что было бы, если бы ты тогда поехала. И я буду знать, что ты об этом думаешь.

— Я не…

Внизу заскрипело, и из-за поворота выполз молоковоз, огромный, желтый от грязи, и полз мимо нас целую вечность, и все это время мы стояли и молчали, и водитель посигналил Дато, и Дато поднял руку.

— Тогда сделай наоборот, — сказала я, когда стало снова тихо. — Скажи, что я тебе не нужна. Мне будет легче лететь.

— Не скажу.

— Почему?

Он подошел ко мне. Я стояла спиной к отбойнику и никуда не могла отступить, а он взял меня за подбородок двумя пальцами, поднял мне лицо и не отпустил, и держал так, пока мое дыхание не выровнялось.

— Потому что я тебе не вру, — сказал он. — Я тебе за все время ни разу не соврал, и не начну сейчас, чтобы тебе было удобнее в самолете. Ты хочешь, чтобы я тебя оттолкнул, тогда ты улетишь злая и не будешь думать. Так проще, я понимаю. Только злость через месяц пройдет, а то, что я тебе солгал, останется.

Он говорил спокойно, глядя мне прямо в глаза, и от этого спокойствия у меня начало жечь под ребрами.

— Мне не все равно, — сказал он. — Мне так не все равно, что я третью неделю не сплю и хожу по своему дому вежливый, как участковый. Ты видела, чтобы я в своем доме был вежливый? Я вежливый бываю с туристами.

— Тогда какого черта, Дато.

— Вспомни, о чем ты меня просила осенью, — сказал он. — Ты стояла на кухне с ножом в руке и говорила, что тебе за восемь лет ни разу не дали выбрать. Ни город, ни работу, ни день, когда ехать к матери. А теперь ты стоишь и требуешь, чтобы я тебе сказал, где тебе жить.

Я открыла рот и закрыла.

— Ты хозяйка в моем доме, — сказал он. — Ты кормишь мою собаку, ты ставишь тесто, ты орешь на Тамрико, когда она курит в сенях, и она молчит, а она никому не молчит. Бебо тебя сажает рядом с собой, а не с краю. Я тебе не разрешение на выезд подписываю, Надя.

Он сказал это и отвернулся к ущелью.

— А если я не вернусь? — спросила я.

— Значит, не вернешься.

— И все?

— И все. — Он повернул голову. — Я буду это знать и буду с этим жить. Я один раз уже жил с тем, что человек не вернулся. Я умею.

Внизу что-то щелкнуло в остывающем моторе, и этот звук показался мне оглушительным. Я подошла и взяла его за отвороты куртки, обеими руками, и притянула к себе. Он наклонился сам, раньше, чем я успела потянуть.

— Ты невыносимый, — сказала я ему в губы.

— Знаю.

— Я тебя ненавижу.

— Знаю, — сказал он и поцеловал меня.

Он