Чужой ребенок - Элли Чэндлер
И бросил мне.
Халат я поймала. Он оказался у меня в руках, и я стояла с ним посреди кабинета, а сорок человек за стеклом на это смотрели.
Он пах ею. Тем самым, из лифта.
За стеклом кто-то хмыкнул. Звук пошёл по опенспейсу и осел.
— Серёж, — сказала я тихо, для него одного. — Двенадцать недель — это июль. В июле мы с тобой выбирали кольца.
Он моргнул. На секунду у него в лице что-то дрогнуло, и я успела это увидеть.
— Толик! — позвал он, отвернувшись.
— Пальто, — сказала я.
Пальто моё висело на вешалке в кабинете. Он его туда, к слову, и не клал.
Толик взял меня под локоть.
— Екатерина Андреевна, пойдёмте.
— Там моё пальто.
— Пойдёмте.
Он вывел меня через опенспейс, мимо столов, мимо опущенных голов, к лифту. Сумку у меня забрали на посту досмотра — там лежали флешки, а флешки собственность компании.
На улице шёл дождь со снегом.
Я стояла на крыльце бизнес-центра в блузке и юбке, с синим халатом в руках. Толик потоптался за стеклом, потом отвернулся.
Я надела халат.
Он был длинный, до щиколоток, махровый, и в нём стало теплее. Я запахнула его и завязала пояс на два узла.
Я стояла на Пресненской набережной в халате поверх блузки. Без телефона, без сумки, без ключей от собственного дома.
Мимо шли люди. Кто-то обернулся, кто-то обошёл. Женщина с зонтом посмотрела на меня и ускорила шаг.
Я подняла голову к стеклу. Шестой этаж, третье окно слева — мой кабинет. Там за стеклом стоял мужчина, и рядом с ним стояла женщина в пальто.
Дождь усилился.
Я сошла с крыльца и пошла вдоль набережной, потому что стоять было холоднее.
Глава 8
— Катенька, я не могу.
— Валентина Петровна, я тут живу.
— Мне список дали. — Она держала перед собой листок обеими руками. — Вот, тут написано: не пропускать. С подписью.
— Чьей подписью?
— Сергея Игоревича.
Я стояла в холле своего подъезда, в халате поверх блузки, мокрая до колен. За её спиной, за стеклянной дверью, поднимался лифт на восьмой этаж.
— Замки поменяли?
— В два часа мастер приезжал. — Валентина Петровна опустила листок. — Катенька, вы хоть куда-нибудь идите. Вы синяя вся.
— Мне некуда.
Она пожевала губами.
— Я вам чаю налью, — сказала она наконец. — Только вы у меня в каморке долго не сидите, у нас камеры.
Я выпила чай стоя, из её кружки с котом, обжигаясь. Потом вышла на улицу.
Телефон мне сунул Толик — догнал на крыльце бизнес-центра, оглянулся и молча вложил в руку. Двенадцать процентов заряда. Сумку с кошельком, картами и паспортом оставили на посту досмотра: имущество компании досматривается, разбирайтесь в понедельник через кадры, а понедельник сегодня и уже прошёл.
Я шла по Пресне, потом свернула куда-то к третьему кольцу, потом вышла к воде.
Идти мне было некуда, и я это знала часа три, а признала только у реки.
Я открыла список контактов и стала листать.
Двести сорок имён. Партнёры, клиенты, судьи, налоговая, нотариус Ирина Львовна, автосервис. Я листала и понимала, что не могу позвонить никому.
Ленка из договорного сегодня отвернулась к монитору.
Оксана — мы начинали вместе в фирме двенадцать лет назад. Я не видела её с прошлой зимы. У неё двое детей, и она пишет мне на дни рождения.
Тётя Люда в Химках — троюродная, мы созваниваемся раз в год.
Я дошла до буквы «М» и остановилась на слове «Мама».
Волгоград, восемьсот километров. Отец умер шесть лет назад, мать живёт одна, у неё маленькая пенсия и телевизор.
Палец стоял над экраном.
Я представила разговор до последнего слова. Она заплачет в первую же секунду, потом начнёт причитать, потом скажет: приезжай, Катенька, тут тебя никто не тронет. И я приеду в Волгоград, в двушку на девятом этаже, и стану дочкой без сложившейся жизни.
Мать сорок лет проработала кассиром и всю жизнь мне говорила: учись, чтобы ни от кого не зависеть.
Я убрала телефон.
Он звякнул через минуту. Сообщение от Вики.
«Кать, ты только не делай глупостей. Мы с Серёжей волнуемся».
Следом второе: «Я тебе зла не желаю. Просто отпусти».
Я стёрла оба и постояла с телефоном в руке.
Восемь процентов.
Лавочку я нашла у воды, за парапетом, спиной к дороге.
Села. Подтянула колени, запахнула халат и обхватила себя руками.
Дождь к ночи прошёл, вместо него встал ветер, и он тянул с реки. Блузка у меня была шёлковая, юбка до колена, колготки. Махра держала тепло минут двадцать, потом промокла с плеч и держать перестала.
Я сидела и мёрзла.
Мимо шли люди. Пара с собакой обошла лавочку по дуге. Компания парней прошла и оглянулась, один что-то сказал, все засмеялись. Женщина с коляской перевела коляску на другую сторону дорожки.
Странная вещь: за весь этот день я ни разу не заплакала.
Меня толкнули о стену. Меня выставили из моей квартиры. Меня обвинили при сорока свидетелях в том, что я покупала смерть ребёнка. Всё это лежало во мне отдельными предметами, тяжёлыми и холодными, и ни один из них не заставлял меня плакать.
А потом я услышала её голос.
«Ты пустая».
Вот тут у меня пошло.
Я согнулась на лавочке и держалась обеими руками за живот, потому что внутри у меня рвалось, и я боялась, что это выйдет наружу звуком.
Мне четырнадцать лет. Больница на Каширке, палата на шесть коек, третий день после операции. Аппендицит проглядели в поликлинике, начался перитонит, меня резали ночью. Мама сидит на краю кровати и чистит мне мандарин.