Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Он молчит. Впервые не находит ответа сразу. Я обхожу его и открываю дверь.

Плечом задеваю его грудь. Снова сердце. Снова жар. Не останавливаюсь.

— Завтра в четыре, — говорит он мне в спину. — И без твоих спектаклей.

На улице набираю Лену. Не могу говорить, только дышу в трубку. Она не торопит. Спрашивает, где я, и остается на линии, пока не приезжает автобус.

— Он отдал? — наконец спрашивает.

— Да.

— Что случилось?

Я смотрю на людей у остановки. Мужчина поправляет ребенку шапку, девушка листает афишу. Говорить рядом с ними невозможно.

Губы ещё горят. Если скажу «поцеловала его руку» — Лена услышит всё остальное, чего я не произнесу.

— Завтра расскажу. Когда выйду из дома, — отвечаю, отвернувшись от людей.

— Можешь сегодня ко мне приехать.

— Мама ждет.

Лена выдыхает. Готовлюсь услышать, что сама виновата, раз продолжаю ходить в этот дом. Куратор предупреждала сохранять сообщения. А я даже телефон не включила, когда нужно было.

— Я утром тебя у остановки встречу, — говорит она. — Вместе пойдем.

Закрываю глаза. Я уже не умею нормально попросить остаться со мной. Только молчу в трубку и надеюсь, что Лена поймет.

— Хорошо, — отвечаю наконец. — Встреть, пожалуйста.

Она повторяет время автобуса, как обычную договорённость. До дома держу телефон на коленях, экран не гашу.

Дома мама разбирает яблоки. Одно испортилось, и она вырезает темный бок маленьким ножом.

— Соседка столько принесла, нам не съесть. Возьми завтра ребятам.

Я ставлю сумку на стул. Отворачиваюсь, чтобы снять пальто.

— Хорошо, мам.

Сажусь к ней на кровать. Мама рассказывает сериал, путает героев, сама над собой смеётся. Я тоже улыбаюсь. Она уже закончила, а я всё не выпускаю её руку; приходится сделать вид, что рассматриваю ногти.

Перед сном приходит сообщение Елены Петровны: «Реквизиты получила. Завтра утром переведу».

Показываю маме. Она читает дважды, выдыхает.

— Вот видишь. Понемногу справимся.

У себя вынимаю фотографию из сумки. Улыбка мамы расплывается. В висках бьет тот смех, губы тянет тереть до крови. Прячу снимок под белье.

Телефон загорается. Пишет Данила.

«Не забудь завтра задачи. Третью я решил».

Под сообщением фотография тетради. В углу стола стоит нетронутая чашка, рядом мои позавчерашние монеты за чай.

Я увеличиваю снимок. Долго смотрю на эти монеты.

Потом выключаю телефон, не отвечая.

Умываюсь. Холодная вода не снимает вкус его кожи с губ. Ложиться в узкую кровать и думать о пальцах — предательство. Думаю всё равно.

Свет выключаю. За стеной мама уже дышит ровно. Я лежу на спине, ладонь на животе, обещаю себе не опускать её ниже. Обещание держится минуты три.

Представляю не ковёр и не смех. Представляю, как было бы без них: он один, дверь закрыта, берёт меня за затылок и целует так, как просил у библиотеки. Глубоко. Зло. Рука под блузку, на грудь, большой палец по соску. Я в этой картинке не отталкиваю.

Ладонь сама уходит под резинку. Мокро уже. Стыдно до слёз и всё равно веду пальцем ниже, нахожу клитор — чувствительный, припухший после целого дня, когда тело не выключалось. Кружу медленно, кусаю край подушки.

Думаю, как он стоит надо мной у кресла и говорит «Вик». Как сажает к себе на колени, а не на ковёр. Как его пальцы — те самые, солёные — оказываются там, где сейчас мои. Два. Медленно. Он смотрит в лицо и не ухмыляется. Говорит моё имя. Я в этой лжи двигаюсь быстрее.

Тру быстрее, сильнее, точно по той точке, от которой сводит бёдра. Представляю его рот на шее, стояк через джинсы у меня между ног, как он прижимает меня к двери прихожей уже без гостей и шепчет «не смей уходить». Оргазм приходит резко, с тихим всхлипом в наволочку, с судорогой в животе, с его именем, которое не произношу вслух.

Потом долго лежу, не вынимая руки. Пусто и гадко, и всё равно легче. Вытираю пальцы о простыню. Отворачиваюсь к стене.

Губы всё ещё помнят его руку. Я жду, пока это пройдёт. Не проходит.

Я просыпаюсь от удара.

Спросонья кажется, упал стул. Уже собираюсь перевернуться на другой бок, когда мама зовёт — имя у неё получается по слогам, как у человека, которому не хватает воздуха. Вскакиваю и сразу путаюсь в одеяле, бьюсь коленом о край кровати.

Мама на полу. Вцепилась в покрывало и пытается подтянуться, будто одеяло её выдержит. Подбегаю и только тогда понимаю, что под ногами мокро: стакан с тумбочки, она, наверное, хотела попить. Почему не позвала сразу, зачем ждала, пока упадёт.

Холод поднимается от живота к горлу так резко, что руки на секунду перестают слушаться. В ушах сначала пусто, потом наоборот слишком громко — её дыхание, моё, своё же, чужое.

— Мам?

Она поднимает глаза, открывает рот и не может ответить. Только смотрит.

Диспетчеру сначала называю не тот номер квартиры. Потом исправляюсь, повторяю адрес целиком, спотыкаюсь на подъезде. Она спрашивает про маму, и мне приходится замолчать, чтобы расслышать свои же ответы. Да. Нет. Сейчас посмотрю. Пожалуйста, только приезжайте.

Мама сжимает моё запястье. Пальцы слабые и всё равно держат.

— Я здесь. Уже едут.

Повторяю это ещё раз. Других слов нет, хотя во рту их полно.

Открываю медикам. На площадку выходит соседка, спрашивает, что случилось, но я уже бегу за документами. В кухонном ящике не могу найти папку и вываливаю всё на стол. Вот же она. Сверху лежала, прямо перед глазами.

На носилках мама пытается прикрыть колени рубашкой. Поправляю за неё: пальцы у неё совсем не слушаются. Только тогда замечаю, как трясутся мои собственные руки, и прячу их за спину.

— Я с вами, — говорю врачу.

Надеваю пальто поверх домашней футболки.

Под пальто голая кожа. Холод подъезда. Не думаю ни про кого. Только про её лицо.

В приемном отделении маму увозят за двери. Меня оставляют с ее сумкой и вопросами, на которые я отвечаю автоматически. Дата рождения. Адрес. Телефон родственника.

Пишу свой.

Другой номер не вспоминается.

Лена звонит, когда я сижу возле автомата с кофе. Сначала не понимаю, почему она спрашивает, где я. Потом вспоминаю: пятница, остановка, мы договорились идти вместе.

— Маму увезли.

Лена больше ничего не спрашивает про университет.

— В какую больницу?

Называю. Через сорок минут она приходит с водой и пакетом из пекарни. Садится рядом, забирает у меня мамину сумку. Только замечаю, что все это время держала ее на весу.

Плечи ломит. Челюсть сведена. Если расслаблю зубы —