Котёнок Котаева - Тиаверра

Я оборачиваюсь. Коста стоит с моей папкой под мышкой, довольный и совершенно непереносимый.

— Я ещё попросила его никому не рассказывать.

— Тогда можешь быть спокойна. Я молчу, у лифта нет дара речи, а лаборатория славится исключительной сдержанностью. К нашему выходу из больницы об этом будут знать только те, кто сегодня на работе. Остальным сообщат утром. Но ничего страшного они не видели. Ты просто красная, у меня скраб перекошен, а мы вдвоём вышли на чужом этаже из лифта, который до этого катал нас вверх и вниз. Решат, что искали выпавшую серьгу.

Я закрываю лицо ладонями.

— Я их не ношу на работе.

— Вот это и вызовет вопросы.

Смех вырывается раньше, чем я успеваю его удержать. Сначала один, совсем неуместный звук, потом ещё один. Коста смотрит на меня и тоже смеётся — негромко, без обычного спектакля для всего коридора.

После того, что случилось, я ожидала стыда, паники и немедленного желания исчезнуть.

Вместо этого стою на незнакомом этаже с кривым узлом на шнурке и смеюсь вместе с мужчиной, которого мне нельзя хотеть.

Наверное, паника просто задерживается.

— Больше этого не будет, — говорю я, когда получается снова дышать.

Коста кивает очень серьёзно.

— Конечно. Первый раз ты продержалась до следующего вечера. Теперь у нас есть ориентир.

Я решительно иду направо.

Дверь в конце коридора оказывается заперта.

Возвращаюсь мимо Косты и выбираю левую. Он идёт рядом, но настолько медленно, будто специально даёт мне возможность ошибиться ещё раз.

Вторая дверь тоже не открывается.

— Лестница возле лифта, котёнок.

Я смотрю через весь коридор. Указатель действительно висит там, где мы только что стояли.

— Ты мог сказать сразу.

— Мог. Но мне было интересно, вернулась ли к неврологу пространственная ориентация. Нет. Зато ноги уже держат — хорошая новость.

Коста не прикасается ко мне. Только идёт рядом — неспешно, подстраиваясь под мой шаг, — и подробно разрабатывает официальную версию для лаборатории. Мы проверяли лифт на пригодность к перевозке неврологических пациентов. У меня внезапно отказали ноги, он оказал экстренную помощь. Кривой узел на шнурке — неизбежное последствие качественного лечения, а все подробности защищены врачебной тайной.

К тому моменту, когда мы добираемся до моего отделения, колени снова слушаются.

С сердцем хуже.

• • •

Домой я прихожу позже Косты и сразу закрываюсь в комнате.

Через дверь доносится его голос:

— Котёнок, еда в холодильнике. Если решила поужинать одним стыдом, предупреждаю: в нём мало белка.

— Я поем.

— Вот и умница. Я проверю.

— Не надо проверять.

— Тогда пришли фотографию пустой тарелки. Лицо можешь не показывать, я его сегодня достаточно рассмотрел.

Я прислоняюсь лбом к двери и улыбаюсь.

Это опаснее лифта.

Телефон звонит, когда я пытаюсь решить, сначала принять душ или сначала перестать улыбаться.

Мама.

Я ложусь поперёк кровати и отвечаю.

Она спрашивает про работу, квартиру и город. Я рассказываю про горы, которые видны между больничными корпусами. К вечеру они становятся синими и будто подходят ближе, пока никто не смотрит. Рассказываю про пациентов, про отделение и про то, что всё ещё не купила нормальный чай.

Про лифт не рассказываю.

Это удаётся легко ровно до тех пор, пока мама не спрашивает о мужчине из роликов.

— Он просто коллега, — говорю я. — Очень громкий. Но сегодня был тяжёлый пациент, и Коста так хорошо всё организовал…

Замолкаю.

Мама тоже.

— Значит, Коста, — произносит она наконец.

— Я не собиралась называть имя.

— Оно само вырвалось. Бывает.

За стеной что-то падает. Коста ругательно спрашивает кастрюлю, почему ни одна крышка в этом доме ей не подходит.

Мама слышит мужской голос.

— Коллега рядом?

— Он мой сосед.

— Громкий?

— Очень.

— И хорошо работает?

Я закрываю глаза.

— Мам.

Она смеётся, но потом спрашивает серьёзно:

— Он тебя не обижает?

— Нет. Наоборот. Он всё время замечает, когда кому-то плохо. Сегодня — медсестру. Вчера — меня. Это немного мешает спокойно считать его бессовестным. Это я…

Слова заканчиваются там, где начинается правда.

Это я сегодня сама не вышла из лифта.

Сама его удержала.

Сама попросила продолжать.

И сама теперь улыбаюсь не из-за того, что он сделал пальцами. По крайней мере, не только из-за этого.

— А ты сама чего хочешь? — мягко спрашивает мама.

— Привыкаю к новому месту.

Это не совсем ложь.

Мы говорим ещё немного. О доме, её соседке и моих коробках, которые я обещала разобрать сразу после переезда. Имя Косты больше не звучит.

Оно всё равно остаётся в комнате.

После звонка я открываю заметки и пишу:

«Я умею хотеть».

Смотрю на строчку.

Удаляю.

Звучит так, будто я получила сертификат после короткого курса.

Я умела и раньше. Просто моё желание всегда было тихим и необязательным. Его можно было не заметить, отложить, заменить вежливостью. Я долго считала, что именно так и должно быть.

С Костой ничего нельзя не заметить.

Но опасность даже не в том, как моё тело отзывается на его руки.

Косту можно хотеть в закрытом лифте. Это всего несколько этажей, несколько поцелуев и очень плохая идея с понятными границами.

Мне нельзя хотеть его утром у каталки. Нельзя — когда он успокаивает медсестру, ставит мне еду в холодильник или ругается за стеной на крышку от кастрюли.

Нельзя хотеть, чтобы завтра он снова оказался рядом.

А я уже хочу именно так.

Телефон вибрирует в ладони.

В рабочем чате появляется сообщение от ответственной за график:

«Коллеги, вопрос закрыт. Гера Александровна согласилась завтра выйти в дополнительную ночную смену, после дежурства посмотреть пациента в хирургии и остаться на досъёмку двух роликов. Спасибо, Гера!»

Я перечитываю дважды.

Про смену меня спросили: «Если совсем некому». Про консультацию — «Если после ночи останутся силы». Рита просила только заранее посмотреть тексты роликов.

Три отдельных условия каким-то образом превратились в одно моё согласие.

Под сообщением появляются благодарности.

Я набираю: «Я не это имела в виду».

Не отправляю.

Стираю и пишу:

«Хорошо».

Сказать Косте «не уходи» у меня получилось с первого раза.

Написать коллегам «нет» не получается даже со второго.

Коста

Гера пишет в общий