Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

Машка на руках у няни, улыбается, тянет ко мне руки.

Забираю Машулю, сажусь на диван.

Моя кроха тёплая, еще пахнет молоком и детством.

Прижимаю дочуринку её к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое сердечко.

Дети рассаживаются вокруг. Смотрят на меня. Ждут.

Слова не идут.

Открываю рот — и не могу вымолвить ни звука. Как же это сказать? Как объяснить им, что их отец, их герой, их скалолаз — предатель?

— Я должна вам кое-что сказать, — начинаю, и голос срывается. — Ваш отец... он нас предал...

— Мам, — перебивает меня Ия

— Дослушайте, — останавливаю дочь и вижу, как она сжимает губы.

— У него, как это сказать, была чужая женщина. Она родила вашему отцу мальчика. Это ваш... ваш брат.

Слова выходят острыми и колючими.

Чувствую, как они режут не только меня, но и моих детей.

Знаю, но не могу остановиться. Потому что считаю — дети должны знать правду. Должны понять, какой он. Должны ненавидеть его так же, как ненавижу я.

— Это предательство, — выдыхаю. — Понимаете? Предательство.

Марк смотрит на меня огромными глазами. В них — непонимание и страх.

— А что, папа нас больше не любит? — спрашивает он, и голос у него дрожит.

И внутри у меня всё обрывается.

Как я могу сказать ему, что папа их любит?

Но и не могу сказать, что не любит, потому что для Савки дети — самое дорогое. Он за них жизнь отдаст.

Опускаю ответ на вопрос Маркуши, говорю нейтрально, отводя взгляд:

— Он будет с вами встречаться…

— А жить он с нами не будет? — спрашивает, хмурясь Платон.

В голосе сына — обида. Он уже всё понял. Слишком умный для своих одиннадцати лет.

— Нет, — отвечаю мягко. — Не будет.

— Фочу к папе!

Машка, словно понимает все, начинает плакать, вырывается, тянет руки к двери.

— Папа, папа!

— Машуль, тихо… Все хорошо, милая…

Прижимаю дочуринку к себе. Но…

Она бьётся, плачет громче.

Чувствую её маленькие кулачки на своей груди, её слёзы на своей щеке.

И понимаю, что делаю детям больно. Но…

Не могу иначе.

Слава молчит. Сидит, уставившись в пол. Я вижу, как «ходят» его желваки.

Ия вздыхает. Но…

Я вижу, как она кусает губы, как дрожат её ресницы.

— Почему вы молчите? — обращаюсь к старшим. — Вам мне нечего сказать?

— А что сказать?

Ия поднимает голову, и в её глазах — боль, которую я не хочу видеть.

— Что папа козёл? Ты уже и сама сказала.

— Ия!

— Мам, может, не надо так радикально?

Дочь смотрит на меня, и я вижу — она не осуждает. Она боится.

— Отец тебя любит. И нас любит. Мы его тоже. Мы же семья.

— Семья?

Чувствую, как внутри закипает злость. Злость на неё. На себя. На Савку.

— Какая семья, если он...

— Если он ошибся? — перебивает Ия. — Пусть папа оступился. Глупо, больно, неправильно. Но… он же не перестал нас любить.

— Ты не понимаешь, дочь…

Качаю головой, думая, как правильно объяснить.

Ия не понимает. Она молодая, она не знает, что такое предательство. Она не чувствует эту боль.

— А ты попробуй понять.

Ия встаёт рывком с дивана.

— Что мы все сейчас чувствуем. Я, Слава, Платон, Марк, Машка. Мы между вами. И нам больно. Дай мне Машу. Я ее успокою…

Забрав малышку, Ия уходит на кухню.

Слышу, как гремит посудой — она что-то роняет, наверное, руки дрожат.

Платон и Марк переглядываются, потом встают и уходят в детскую. Молча. Не сказав ни слова. Машку из кухни выносит няня — она всё ещё плачет, тянет руки к двери.

Я остаюсь с одним Славой. Моим первенцем. Моим мальчиком, который уже взрослый.

— Думаешь, я не права? — обращаюсь к сыну. — А отец прав?

Славка поднимает голову. Смотрит на меня.

В глазах сына — вселенская тоска, которой не должно быть у девятнадцатилетнего парня. И что-то ещё. Что-то, чего я боюсь.

— Мам, я не думаю, кто из вас прав или не прав, — отвечает Слава ровно. — Я вижу, что всё летит в одно место с космической скоростью. И ещё я знаю, что люблю вас обоих. И выбирать между вами не буду.

Сын встаёт и уходит в свою комнату. Слышу хлопок двери.

Сижу одна. В тишине. Машка перестала плакать, только всхлипывает в своей комнате.

В доме — пустота.

Чувствую, как эта пустота заполняет меня изнутри. Как вакуум. Как чёрная дыра.

Сжимаю подушку, прижимаю к лицу. Хочется кричать. Но…

Я не кричу. Не могу. Слова застряли в горле.

«Мы между вами. И нам больно».

Дочь права. Но…

Я не знаю, как иначе. Как сделать, чтобы не было больно. Чтобы дети не страдали. Чтобы я не страдала. Чтобы он...

Я не хочу, чтобы Мамонтов не страдал.

Пусть страдает. Пусть мучается. Как я мучаюсь.

Вечером приезжает Савва.

Слышу, как открывается дверь, как он проходит в холл прихожей. Снимает обувь — я знаю этот звук. Знаю каждое его движение. Не выхожу. Сижу на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем.

Заварила три часа назад, даже не пригубила.

Мамонтов заходит. Вид у него вымотанный — плечи опущены, лицо серое. Как будто он носил мешки с цементом весь день.

Мне снова его почти жаль. Почти. Но жалость — это не любовь. Моя любовь умерла.

Или нет?

Я все еще не знаю ответ на этот вопрос.

— Зачем пришёл? — спрашиваю холодно.

— К детям, — говорит. — И к тебе. И здесь мой дом…

— Ко мне не надо, — встаю. — Детям я уже всё рассказала. Можешь уходить. Это больше не твой дом…

— Что ты сказала детям, Марина?

— Правду…

Ч чувствую, как снова закипаю. Как гнев поднимается изнутри, застилает глаза.

— Что ты предатель. Что у тебя есть сын от другой. Что ты разрушил нашу семью.

— Марина.., — Савка произносит мое имя со стоном.

— Убирайся! — кричу, срываясь.

Сама пугаюсь своего крика, но остановиться не могу.

— Убирайся из моего дома!

— Это наш дом, — тихо произносит Савва. И в его голосе — столько боли, что я на секунду замираю.

— Нет! Нет! И нет!

Подхожу к Мамонтову, толкаю его в грудь.

— Это мой дом! Моих детей! Твоему... твоему бастарду здесь не место! И тебе тоже!

Савка хватает меня за руки, пытается удержать. Его пальцы — горячие, сильные. Те самые руки, которые держали меня, когда мне было пять. Которые поднимали меня на вершины. Которые обнимали после родов.

— Марина, прекрати. Дети слышат.

— Пусть слышат!

Вырываюсь с криком.

— Пусть знают, какой их отец!

Толкаю его к выходу.

Савва не сопротивляется.

Позволяет себя вытолкнуть. Выходит на крыльцо, оборачивается. И в его глазах — такая тоска, что мне хочется