Вернись моим светом - Алёна Шахнина
И речь шла не о квартире. А о том, что они не такие, как родители Никиты. Только жаль, что все познается в сравнении. И пока я в юности ругалась на них, они были рядом. Они думали обо мне.
Поиск своего собственного жилья — дело приятное, но утомительное. Целых две недели я каждую свободную минуту листала объявления, пока не начинало рябить в глазах. Никита со своей ворчливостью совсем мне не помогал. То дом не там стоит, то ремонт плохой, то ещё что-нибудь. А я хотела, чтобы новое жилье нравилось нам обоим, потому что планировала забрать его с собой.
На это он вздыхал ещё громче, явно недовольный тем, что вопрос с жильем решать не ему. Но мне было плевать на стереотипы. Я в радостном предвкушении показывала объявления, даже если ему почти ничего не нравилось.
Мы приходили на пирс каждые выходные, прячась от холодного ветра в кофтах и теплом пледе. Укрывались им вдвоем и смотрели на темнеющую реку. Осень уже активно вступала в свои права, разбрасывая разноцветные листья и пригоняя непогоду. Но нам это не мешало. Наоборот. В такие моменты, когда на улице холодно, а под пледом тепло, становился по-особенному хорошо.
Глава № 33 Никита
Планета круглая, жизнь до безобразия тоже. Мы вернулись к той точке, от которой ушли восемь лет назад. Снова пирс. Снова прощание. Только тогда я знал, что она уедет, был почти готов к этому. Теперь у меня даже нет на это времени.
— Ты представляешь, мошенники! Я винила себя, думала, это я тупая! — воскликнула Василиса.
— И что теперь? — Я попытался сделать голос как можно уверенней, чтобы она не почувствовала, как меня ломает изнутри.
— Суд в Москве, надо участвовать. Юристов подключить. Олег говорит, месяца три минимум. А потом… потом я начну заново!
Она говорила с таким восхищением, что я не мог не поддержать ее. Глаза горели, руки жестикулировали, голос звенел от предвкушения. Она рассказывала про суд, про юристов, про Олега, который все устроит, про то, как вернет деньги и начнет все заново. С нуля. С чистого листа. Она снова была той Васей, которая рвалась в Москву, которая мечтала, которая не умела сидеть на месте.
И я кивал. Улыбался. Задавал вопросы. Делал вид, что все в порядке.
Вот только я знал — если она уедет, то больше не вернется. Москва снова засосет ее, снова заберет ее у меня. Возможно, на этот раз навсегда.
И должен был остановить. Сказать, что она нужна мне здесь. Но не смог. Я снова вернулся в то время, когда ради других был готов засунуть свои чувства куда подальше.
Василиса что-то говорила, но я тонул в своих мыслях. Тоска уже съедала меня, и как пережить это во второй раз не понимал. Я только начал жить. Только научился жить заново. Позволил себе мечтать. А она снова собирается уехать.
Вечер медленно опускался на реку, и прятать лицо стало проще. Я слушал Васю, задавал ей вопросы и поддерживал. Но мыслями был не здесь.
Так и не сумев справиться с мыслями, я отвез Василису домой и ушел к себе, зная, что спать сегодня не буду.
И я действительно не спал. Пытался, но только делал хуже. Поднялся с рассветом, и долго искал себе занятие. Так и не нашел.
Днем от Василисы пришло сообщение с просьбой отвезти её. Я ответил согласием, и сердце сжалось ещё сильнее. Вот и всё. Накинув кофту, я вышел и замер возле машины. Ждал. Как тогда. В тот день, восемь лет назад, я тоже не спал. А утром занимал свой пост возле подъезда, готовясь к прощанию. Те чувства пришли снова, но на этот раз сильнее. Тогда я не знал, что она может не вернуться. Теперь знаю.
Василиса выскочила из подъезда — легкая, воздушная, с широкой улыбкой. Я искал в ее руках сумку, чемодан. Что-нибудь, что подтвердит мои опасения. Но в ее ладони лежал только телефон, который она на ходу проталкивала в карман. Она не выглядела тем, кто собирается уехать.
Я не успел толком осознать это, как она уже подскочила ко мне и повисла на шее. Руки обхватили меня крепко, нагло, по-хозяйски. Запах её шампуня, тепло её тела, её дыхание у моего уха — всё это ударило разом, лишая остатков способности соображать.
— Поехали, — сказала она и выскользнула из моих объятий. — Жрать хочу.
Я успел перехватить её руку, не давая сесть в машину. Она с удивлением обернулась на меня.
— Куда? — произнес я тихим, хриплым голосом. Чужим голосом.
— Как куда? — воскликнула Василиса, будто услышала от меня великую глупость. — К Наде. Они сегодня гуляш готовят, и мне надо посмотреть.
Она попыталась высвободиться. Дёрнула руку, но я не позволил. Не мог. Пальцы сжались сильнее, почти до боли, хотя я не хотел делать ей больно. Просто не мог отпустить. Потому что если отпущу — она сядет в машину, и я повезу её не к Наде, а на вокзал. Так, как готовился. Так, как боялся.
Происходящее казалось каким-то дурацким фильмом. Я пришёл прощаться. Я не спал всю ночь. Я готовился к тому, что она снова исчезнет из моей жизни. А она говорит о еде. О гуляше. О том, что ей надо посмотреть, как Надя готовит.
Я смотрел на неё и не понимал. Не понимал, как она может быть такой лёгкой, когда у меня внутри всё рвётся на куски. Не понимал, как она может говорить о еде, когда я уже мысленно попрощался с ней. Не понимал, как она не чувствует, что я стою на краю и держусь только за её запястье.
— То есть мы едем не на вокзал? Ты же… ну… суд, Москва.
Мой голос прозвучал до смешного по-мальчишечьи. Она перестала вырываться и посмотрела на меня так, будто я сказал, что планета квадратная. Слегка прищурилась, и мне стало совсем неловко.
— Никит, ты как старый дед. — Василиса покачала головой, глядя на мое удивленное лицо. — Двадцать первый век. Я удивлена, что ты машину водишь, а не на повозке катаешься.
Я открыл рот, но не нашёл, что сказать. Я действительно не понимал. Всё, что я знал — что она уедет. Что Москва снова заберёт её. Что я останусь один.
— В смысле? — совершенно искренне спросил я. Я правда не понимал.
Она вздохнула. Тем самым вздохом, которым обычно одаривала меня в детстве, когда я не понимал очевидных вещей. Потом заговорила медленно, чётко, как будто разжевывала ребёнку:
— Я отправила документы и доверенность на почту. В суде меня будут представлять другие люди. А я потом на счет получу свои деньги.
— Ты не уедешь? — все еще не верил я.
Она вздохнула и