Даже не сомневайся - Юлия Резник

Ловлю себя на мысли, что они со Стасом совершенно разные люди. У мужа другие черты — спокойные, чуть размытые, словно акварель. Стас — блондин, как оказалось, абсолютно не мой типаж. Взгляд возвращается к Хасану. Скользит по его острым скулам, бороде, по линии рта, которая кажется слишком жёсткой… пока он не улыбается.

Глаза Дарьи Сергеевны округляются. Собственно, как и рот.

— Этот чурка? — ахает она.

— Подбирайте выражения! — отвечаю резко. Свекровь поджимает губы, не зная, как быть… Шкура интеллигентки, в которую она пытается влезть всю свою жизнь, трещит по швам, и, хорошо понимая это, Дарья Сергеевна все-таки сдерживает свою истинную плебейскую сущность.

— Выходит, зятек наш тоже… из этих?

— Скажу больше — мои будущие внуки тоже. Вас что-то не устраивает?

Да, нагнетаю… Кто ж спорит? Как говорится, с волками жить — по-волчьи выть. Я давно уже не та Алла, которая годами терпела уколы свекрови, проглатывала язвительные реплики и боялась обидеть лишним словом. Давно не та. Неужели она так и не поняла этого? Судя по изменившемуся лицу — нет. Стоит, моргает, словно я отвесила ей пощёчину. Губы складываются в тонкую нитку. Вот она, моя любимая маска «интеллигентки»: ровная осанка, ледяная вежливость. Но я-то знаю, что за этой ней всегда пряталась сварливая тётка с лексиконом портового грузчика.

— Я просто беспокоюсь, — наконец, произносит она своим поставленным голосом. — Сама знаешь, каким препятствием может стать разница культур.

— Или не может. Все зависит от них самих.

— Да от Милки нашей, скорее всего, вообще уже ничего не зависит! — таки выходит из себя Дарья Сергеевна.

— Вы ошибаетесь, — твердо замечаю я. — Привет тете Гале.

Я разворачиваюсь и решительно возвращаюсь за стол. Хасан проходится по мне внимательным взглядом.

— Что? — выпаливаю нервно.

— Да вот думаю, как тебя занесло в эту семью…

— Ну, как это обычно у молодых бывает? Встретились, влюбились, залетели… — цинично хмыкаю я, а потом только понимаю, как несправедливы мои слова по отношению к мужу, ведь он — противоположность собственной матери. Я понятия не имею, как этой женщине удалось воспитать такого мужчину. Конечно, можно подумать, что я излишне ее демонизирую. Но скорее это объясняется тем, что почти до восьми лет Стас жил с дедом и бабкой.

— Я ни о чем не жалею.

— И хорошо. Жалеть о прошлом глупо.

Впиваюсь взглядом в лицо Хасана. Это очень смелые слова, как для человека, который однажды потерял все.

— Неужели, оглядываясь назад, ты никогда не хотел что-то изменить?

Хасан откидывается на спинку стула. В глазах мелькает странная эмоция…

— Хотеть можно многое, — произносит он медленно. — Но жизнь не черновик, ее не переписать. Потерянного не вернуть. Сгоревшего не восстановить. Умерших не воскресить. Всё, что остаётся — жить дальше.

— По поводу «сгоревшего»… — вцепляюсь в эту оговорку, — Это твоих рук дело?

— Ты про что?

Сердце болезненно сжимается. Голос Хасана звучит почти спокойно, но в воздухе такой накал, что я ерзаю в своем кресле.

— Про пожар на складах Караевых.

— А, вот оно что… — протягивает Хасан с усмешкой. Берет вилку, перекатывает в руке. — Думаешь, я не брезгую такими методами?

— Я не знаю, что думать! — выпаливаю, судорожно сглотнув.

— Ой ли… — сомневается Хасан.

— Не знаю! — повторяю как заведенная. — Вообще ничего о тебе не знаю. И от того все, что ты предлагаешь, кажется просто немыслимым!

— Да я вроде ничего конкретного не предлагал.

Осекаюсь. Сижу, открыв рот — дура дурой. А ведь и правда. Он не предлагал. Он только требовал. Чтобы я развелась с мужем.

— Не успел, — добавляет Хасан с усмешкой, — ты так быстро от меня убежала.

Он нарочно, да? Нарочно испытывает мое терпение. Проверяет реакции… Считывает их. И сыто жмурится. Будто они целиком и полностью его удовлетворяют. Или соответствуют тому, как он их себе представлял.

Порой… Точнее не так — очень часто я ощущаю примерно то же. Именно это сводит меня с ума. Ощущение, что мы досконально друг друга знаем.

— И правда… — смеюсь я. — Чего это я сбежала? Может, потому, что вчера я едва не разрушила свою жизни? — выпаливаю. — Когда ты рядом, все трещит по швам! А у меня муж, семья, работа…

Мой голос звучит как шипение, потому что я вынуждена сдерживать рвущиеся наружу эмоции, чтобы не сорваться на крик. Хасан слушает спокойно.

— Посмотри на это под другим углом.

— Да? — прикладываю салфетку к глазам. — Под каким же?

— Что если ты рушишь не жизнь, а стены, в которых добровольно себя заточила?

Я фыркаю. Конечно, красиво сказано. Но это звучит как цитата из мотивационного тренинга.

— Думаешь, меня нужно от чего-то освобождать? — поднимаю глаза.

Хасан отвечает не сразу. Секунды три просто смотрит на меня, и у меня внутри всё холодеет — потому что в этом взгляде слишком много понимания, тепла, уверенности…

— От самой себя, Алла, — произносит он, наконец. — От твоих вечных «должна» и «надо».

Я зажмуриваюсь. Господи, ну за что мне это? Он ведь говорит то, в чем я даже сама себе стесняюсь признаться.

— И что? — выдыхаю я. — Неужели ты думаешь, что я готова взять и перечеркнуть всю свою жизнь только потому, что тебе взбрело в голову сыграть роль моего спасителя?

— Я не играю, — он улыбается краешком губ. — Я испытываю к тебе чувства, которых еще не знал. И я уверен, что они стоят того, что перестать себя обманывать. Хотя, конечно, я прекрасно осознаю, что для тебя это может быть весьма нелегко.

Наши взгляды переплетаются. Проникают друг в друга. У меня теплеет в груди. У меня останавливается сердце… Это ужасно. То, что он предлагает. Но это так заманчиво…

— Потому что ты верно подметил! — психую. — Я всю жизнь строила вокруг себя стены и думала, что моему мирку за ними ничего уж не угрожает. Как тут вдруг появляешься ты и проходишь сквозь них, словно и нет преград!

Он чуть приподнимает бровь, и я уже ненавижу себя за то, что продолжаю говорить. Но остановиться не могу.

— Может, потому, что они возводились для кого угодно, но не для меня? — наконец, произносит он, и голос его низкий, ровный, но в нём слышится что-то, от чего у меня кровь начинает бежать быстрее. — Алла, ты сама это чувствуешь. Мы с тобой… словно знали друг друга всегда. Если бы я был буддистом, сказал бы, что наши разлученные когда-то души нашлись