Лечение измены от полковника - Елена Ткачева
Громову к концу второй недели сняли часть повязок. Кожа под ними была ещё воспалённая, розовая, с рельефом швов, которые тянулись по правой стороне грудины. Надежда видела эти швы, когда медсестра меняла перевязочный материал, — видела профессиональным взглядом хирурга, автоматически оценивая заживление по краям, по цвету, по степени отёка. Хорошие швы. Аккуратные. Она не сказала вслух ничего из того, что подумала, — только протянула медсестре пластырь, когда та замешкалась, и Громов поймал её взгляд. Уголком рта, чуть, не улыбка — просто движение мышц, которое означало: заметил. Заметил, что она смотрит на его тело не как женщина, а как врач. И не возразил.
Котов приходил дважды за эти две недели — оба раза коротко, оба раза с одним и тем же выражением на лице: сдержанное напряжение человека, который несёт воду в решете и знает, что дыр больше, чем пальцев. Первый раз принёс бумаги для подписи — протокол допроса, который Надежда прочитала стоя, в коридоре, и вернула без единого исправления. Всё было точно. Всё было так, как она помнила. Второй раз Котов не принёс ничего — просто встал в дверях, посмотрел на Громова, кивнул и сказал: «Скоро.» Одно слово. Громов ответил тем же кивком, и Надежда поняла: скоро — это значит, следствие выходит на финишную прямую, и Макар где-то в камере даёт показания, которые она, может быть, однажды прочтёт, а может быть, и нет. Ей было всё равно. Это удивляло и пугало одновременно — насколько быстро пустота, которую оставил Макар, затянулась чем-то другим, не похожим на боль. Скорее — на тишину после выстрела.
Надежда возвращалась в палату после смены — каждый вечер, в одно и то же время, с пакетом, в котором лежали яблоки и упаковка детского пюре, потому что Громов жевать нормальную еду пока не мог, и отказывался от всего, что пахло больницей. Он не спрашивал, как прошли ее операции. Не потому что не интересовался — потому что считывал по ней: если она входила молча, но с прямыми плечами — всё хорошо; если опускалась на стул и секунду сидела неподвижно, глядя в стену — значит, за день что-то пошло не так. Она ни разу не села неподвижно. Операционная была тем местом, где ничего не могло пойти не так — там она была точной, собранной, чужой собственным мыслям.
— Ты говорила завтра выписка, — сказал Громов на четырнадцатый вечер, когда она ставила пакет на тумбочку. Сказал ровно, без вопроса, без облегчения — как фиксирует факт. Надежда остановилась с рукой в пакете и посмотрела на него. Он сидел на кровати — не лежал, а сидел, спиной к подушке, в больничной рубахе, которая была ему велика, и от этого выглядел не полковником, а человеком, который выздоравливает. Шрамы под тканью она уже не видела, но знала их рисунок наизусть — как знала рисунок любой операции, которую провела своими руками.
— Куда? — спросила она. Не «куда поедешь» — просто «куда», и от этого сокращения слово стало короче, точнее, ближе.
— Пока — в служебную. — Он помолчал, и желваки обозначились — привычно, ровно.
-Можно ко мне.
- Ты не обязана.
Надежда вытащила из пакета яблоко, положила на тумбочку рядом с его рукой. Зелёное, твёрдое, такое, какое он однажды назвал единственным съедобным видом фруктов в этой стране. Она не помнила, когда он это говорил — в какой из вечеров, до или после того, как всё изменилось, — но помнила само слово и то, как он произнёс его: без улыбки, серьёзно, словно речь шла о тактическом преимуществе.
— Я знаю, — ответила она. И не добавила ничего. Не сказала «я приеду» или «я буду рядом» — не потому что не хотела, а потому что между ними уже не было тех слов, которые нужно произносить вслух. Они договорились без слов — где-то между швами и яблоками, между пиканьем монитора и тишиной коридора. Она будет. Он знает. Этого достаточно.
На пятнадцатое утро она приехала в госпиталь раньше обычного — ещё до смены, в шесть, когда коридоры были пустые и пахли не едой, а хлоркой и сыростью. Громов уже оделся. Сидел на застеленной койке — застеленной ровно, по-солдатски, с углами, которые мог бы проверить старшина — в форменной рубашке, застёгнутой до ворота, и смотрел в окно. Сумка стояла у ног: небольшая, армейская, с потертым ремнём. Всё, что ему было нужно, уместилось в неё. Надежда остановилась в дверях и подумала, что он единственный человек, которого она знает, способный собрать жизнь в одну сумку и не чувствовать себя от этого беднее.
Молча подошла, взяла сумку. Он не сопротивлялся — только чуть повёл плечом, и она поняла: не потому что не хотел нести, а потому что позволил. В лифте он стоял рядом, и она чувствовала, как напряжён его бок — там, где швы тянули кожу при каждом движении. Не сказал ни слова. Она тоже молчала. Лифт полз медленно, как всё в этой больнице, и в тусклом зеркале двери она видела их отражения — двое людей, которые ехали вниз, в утренний воздух, в город, который для обоих изменился до неузнаваемости за последние время, хотя внешне остался тем же.
Громов вышел из подъезда больницы и остановился — не от слабости, а потому что вдохнул впервые за долгое время воздух, который не пах хлоркой. Надежда видела, как он расправил плечи — не до конца, швы не позволяли, но достаточно, чтобы вернуть осанке что-то узнаваемое. Полковник. Пусть без погон, без кабинета, без подчинённых — но полковник. Это читалось не в форме, а в том, как он ставил ноги на асфальт, как держал подбородок, как смотрел на улицу, по которой шёл, — не как гость, а как человек, который вернулся на свою территорию.
Машина такси ждала у входа — тёмная, немаркая, с тонированными стёклами. Водитель вышел,