Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск
Данила садится на стул, на котором сидит мама. Прошу пересесть. Он встаёт без вопроса, и почему-то именно это едва не доводит меня до слёз.
Мамина кружка сушится возле раковины. Я помыла её ещё до операции и с тех пор не убирала в шкаф. Будто мама просто вышла и скоро вернётся допивать чай.
— Как она? — спрашивает Данила.
— Вчера ходила по палате. Немного.
— Хорошо.
Киваю. Не благодарю снова. Мы уже говорили об этом.
Он смотрит на стол. Здесь лежит распечатанное письмо преподавательнице, которое я собиралась перечитать утром. Отправила вечером, получила ответ: работу разрешили переписать в понедельник.
Я накрываю лист тетрадью.
— Из-за сегодняшнего? — спрашивает он.
— Из-за вчерашнего. Уже пятница.
Три двенадцать.
— Я не смогла написать самостоятельную. Смотрела на задание и ничего не понимала.
Данила опускает голову.
— Не надо так делать.
— Как?
— Сидеть так, будто теперь я должна тебя утешать.
Он выпрямляется, наши колени почти касаются. Я отдёргиваю ногу, бьюсь о ножку стола. Зажмуриваюсь. Уйди уже, хватит. Поднимаю глаза — он смотрит на дверь, и у меня обрывается внутри. Только не уходи. Чёрт, как же достало.
От почти-касания коленей вниз по бедру проходит жар. Я сильнее прижимаю ноги друг к другу. Он это, кажется, видит. Не комментирует.
Я наливаю себе воду. Ему не предлагаю, потом всё-таки достаю второй стакан и ставлю на стол слишком резко, так что вода плещет на край.
— Ты знаешь, что они оставили мне на парте?
Он качает головой.
Тогда рассказываю: монеты, надпись, Маринин телефон, который она не убрала вовремя. На него не смотрю. Если посмотрю, опять начну подбирать слова так, чтобы не звучало жалко.
— Я стояла и боялась взять этот стаканчик. Понимаешь? Обычный стаканчик, Данила. Чтобы из этого опять не сделали смешное видео.
Он закрывает глаза.
— Утром у автомата Андрей спрашивал, поменялся ли прайс. Вечером уже решил, что может держать мою сумку. А между этим я ездила к маме, и она просила, чтобы я училась спокойно.
Голос ломается на середине, и я злюсь на себя за это, но договариваю.
— Ты сегодня вернёшься домой к родителям и расскажешь свою версию. А я пойду мимо тех же людей.
— Я рассказал маме, — говорит он и сцепляет руки между коленями.
— Что именно?
— Что жалоба на меня. Что связана с тобой. Остальное скажу, когда они прилетят.
— И после этого ты решил, что тебе сюда можно?
— Нет.
— Но приехал.
Он смотрит прямо, почти не моргая, и в этом взгляде есть жадность — не к телу пока, к тому, чтобы я смягчилась.
— Хотел, чтобы ты посмотрела на меня по-другому. Хоть ненадолго.
Вот оно. Плечи сведены, глаза красные. Ему плохо. Мне — держать ладонь на краю стола, чтобы не протянуть руку.
Его взгляд падает на рот, потом на грудь под кофтой, которую я ещё не надела. Чувствую этот взгляд кожей. Соски твердеют. Хочется закрыться. Хочется, чтобы смотрел.
— А мне кто даст ненадолго?
Он не отвечает.
В ладони вибрирует телефон. Сначала кажется, что пора вставать: мой старый будильник остался в комнате. Я даже забыла, что всё ещё держу мобильный.
Неизвестный номер. Видео.
Экран успевает показать скамейку, кусок стены, мою сумку. Я переворачиваю телефон.
Данила встаёт.
— Покажи, — требует он, подавшись ко мне.
— Сядь, пожалуйста. — Я прижимаю телефон к груди и жду, пока он отступит.
Он садится. Я делаю снимок сообщения, не открывая ролик. Отправляю в папку, которую создала для куратора. Уже знаю, куда нажать. От этой новой привычки хочется разнести телефон о стену.
— Вот, — говорю. — Это моё «ненадолго».
Данила смотрит на аппарат. Я вижу, как ходят мышцы у него на скулах.
— Найду этого уебка.
— И схватишь за горло?
Он отводит взгляд.
— Мне нужно, чтобы они перестали. А не чтобы я завтра читала, что тебя опять кто-то довёл.
Мне холодно в этой футболке. Из окна тянет, зубы вот-вот застучат, а попросить закрыть не могу. Решит, что ещё из-за него трясусь. Днём от камер пряталась, теперь вот в собственной кухне.
Данила видит. Тянется к спинке стула, где висит мамина кофта, но останавливается, посмотрев на меня.
Беру её сама. Надеваю.
— Ты опять вспомнил то, что было два года назад? — спрашиваю.
Он смотрит на меня так, что ответ уже понятен.
— Вика…
— Я вызвала помощь. Ты лежал у нас и не отвечал. Что я должна была сделать?
Данила проводит ладонью по лицу.
— Мне показывали сообщения.
— Чьи? — спрашиваю, не отрывая от него глаз.
— С твоим именем. Про деньги за рассказ журналисту. — Он глотает воздух, словно слова царапают горло.
— Я никому ничего не продавала. Покажи.
Руку протягиваю, не замечая.
Он достаёт телефон. Три картинки. Моя фотография, чужие фразы. Ни даты полного разговора, ни ссылки на аккаунт.
— Это не мои сообщения, — говорю, возвращая телефон. — Ты хоть проверял?
Данила молчит.
— Зато наказать меня мог.
Он поднимает глаза.
— Мог, — повторяю. — Не спросить. Не показать. Решить за нас обоих и годами держать это при себе.
Телефон лежит между нами. От этих трёх картинок уже ничего не хочется: ни объяснять, ни доказывать.
— Спроси того, кто тебе это принёс, — говорю. — А со мной больше так не разговаривай.
Он кивает, глядя в стол.
И я тоже молчу.
— Я не отзову жалобу.
— Я не просил.
— Говорю заранее.
Он кивает.
На столе его рука. Та самая, которую я целовала ради фотографии. На костяшке свежая ссадина. Смотрю, пока перед глазами не начинает расплываться.
— Я хочу, чтобы ты ушёл, — говорю. — И хочу, чтобы остался. Меня от этого тошнит.
Данила не двигается.
— Не говори, что понимаешь.
— Не буду.
Закрываю лицо и больше всего боюсь, что он полезет обнимать. Сил отталкивать нет. Но Данила сидит тихо, слышно холодильник, дождь. Можно реветь, получается. Хотя при нём я не хотела, лучше бы в ванной закрылась.
Потом он тихо спрашивает:
— Подойти?
Я киваю не сразу.
Он подходит, и я вцепляюсь в футболку. Тяну, утыкаюсь лбом ему под рёбра. От него пахнет дождём и своим, Данилиным. Горло разрывает. Он гладит меня по плечу, костяшками задевает шею. Меня пробирает дрожью до пяток, я ещё крепче стискиваю ткань.
Ничего не говорит.
От этого я плачу ещё сильнее.
Под футболкой его тело горячее после улицы. Слышу сердце. Чувствую ладонь на шее — осторожную, почти робкую