Не бывшая. Живая - Виолетта Весна

Телефон завибрировал в кармане халата.

Мама.

Анна посмотрела на экран и почти сразу нажала «принять». Не потому, что хотела поддержки. Просто знала: если не ответит сейчас, мать позвонит ещё пять раз, потом Лизе, потом соседке, а потом обидится так, будто это с ней поступили жестоко.

— Алло.

— Ну? — раздался голос Нины Павловны. — Что у вас там произошло?

Ни «как ты», ни «ты в порядке». Сразу к сути. Как к поломке бытовой техники.

— Ничего такого, о чём нельзя поговорить позже.

— Анна, не разговаривай со мной как с посторонней. Лиза мне ночью написала два сообщения, потом удалила. Я всё равно поняла, что что-то случилось. Игорь ушёл?

Анна провела пальцем по подоконнику. Пыль. Надо было вытереть вчера.

— Да.

На том конце наступила пауза, и в этой паузе не было потрясения. Только тяжёлое, почти удовлетворённое подтверждение собственных давних опасений.

— Я так и знала, — сказала мать.

— Что именно ты знала?

— Что у вас давно неладно. Нельзя так жить, как ты жила.

Анна коротко усмехнулась.

— А как я жила?

— Холодно. Устало. Всё время с этим лицом, будто тебя обидели ещё в прошлом веке. Мужчинам такое тяжело.

Анна медленно опустилась на стул.

— Мам, ты сейчас серьёзно?

— А что, мне надо изображать удивление? Я тебе сколько раз говорила: мужчина домой должен идти, а не возвращаться по обязанности.

— Спасибо, — сказала Анна. — Очень вовремя.

— Не ершись. Я не против тебя. Я просто говорю как есть. Семью надо держать, пока она держится. Ты слишком всё отпускала.

Анна почувствовала странное, почти чистое изумление. Как можно — вот так, с утра, на вторые сутки после крушения, — уже искать виноватую с той же деловитостью, с какой ищут в магазине скидочную карту?

— Он мне изменял, — сказала она.

Мать помолчала.

— Ты уверена?

— Он сам сказал.

— Ну, мужчины иногда говорят лишнее, когда хотят уйти. Это ещё надо понимать.

— Понимать что?

— Что сейчас главное — не гордость. Главное — не довести до окончательного. Может, он одумается.

Анна прикрыла глаза. И вдруг ясно представила себе мать молодой — такой же красивой, как на старых фотографиях, с высокой причёской и тонкой талией, рядом с отцом, который всю жизнь говорил громче, чем любил. Сколько раз она сама проглатывала обиды? Сколько раз называла это мудростью? И сколько потом пыталась передать дочери как единственную форму женского выживания?

— Нет, мам, — сказала Анна. — Я не буду его удерживать.

— Вот! — сразу оживилась Нина Павловна. — А потом плакать будешь. Тебе тридцать девять, не девочка. С ребёнком. Мужики вокруг тебя в очередь не встанут.

Анна молчала.

— Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Надо думать. Спокойно. Без этих твоих молчаний. Поговори с ним. Не дави. Не обвиняй. Покажи, что ты готова всё исправить.

— Всё исправить, — повторила Анна.

— Да. И если там кто-то есть, это ещё не конец. У мужчин бывает. Главное — не разрушить дом своими руками.

Разрушить дом своими руками.

Анна посмотрела на пустой стул у стола, на вторую чашку, которую машинально достала утром, на холодильник, увешанный школьными магнитами и расписанием Лизы, — и вдруг так устала, что не смогла больше злиться.

— Мне нужно идти, мам, — сказала она. — Позже созвонимся.

— Ты только не упрямься. Слышишь? Жизнь длинная, а гордость...

Анна сбросила звонок и сразу положила телефон экраном вниз, как вчера сделал Игорь.

На кухне стало тихо. Такой тишины в доме давно не было. Не утренней, не сонной, а оголённой. Она сидела, не двигаясь, пока чайник не щёлкнул снова, напоминая, что давно остыл.

Потом всё-таки заставила себя встать, переодеться, открыть ноутбук. На экране мигали письма, в мессенджере ждало сообщение от клиентки: «Анна, добрый день, сможете сегодня до обеда посмотреть правки?» Она уставилась в эти слова так, будто они были на чужом языке. До обеда. Как легко люди пишут о времени, когда не знают, что у кого-то внутри время ночью остановилось.

Она ответила: «Да, к обеду всё будет».

Пальцы печатали сами. Женщина, у которой рушится жизнь, всё равно отвечает вежливо и по делу. Это почти талант.