Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

— Это закончится.

— Ты знаешь, что Марина сделала сегодня? — спрашивает она. — Придвинула мне стул. Сама. После недели, когда рядом нельзя было сесть. А потом спросила, хватит ли мне голоса на завтра.

Я смотрю на дверь за её спиной.

— Она уже знала, — продолжает Вика. — Я ещё думала, что речь про встречу с куратором. Представляешь? Ответила ей. Нормально ответила. Сказала, что приду.

— Не слушай Марину.

— А кого? Тебя? Ты принёс то же самое, только напечатанное.

С нижней площадки доносится шум лифта. Она ждёт, пока стихнет.

— Лена сегодня вышла со мной из аудитории. Ей вслед крикнули, что завтра будем извиняться вдвоём. Она даже не обернулась. А я обернулась. Всё время оборачиваюсь, Данила. Сначала ищу телефон, потом лицо.

Она делает короткий вдох.

— И ты предлагаешь самой встать перед камерой.

Алекс выберет место напротив. Уже вижу его телефон, вспоминаю собственный смех.

— Можно записать без них, — говорю.

— А смотреть будут без них тоже?

Ответа нет.

— Ты же понимаешь. Поэтому и принёс сюда вечером, когда я одна. Не в университет. Не при кураторе. Даже Лены нет.

Хочу возразить. Но я дождался пустого подъезда. Не выходил из машины, пока похожая на Лену женщина не повернулась.

Она не знает. А я не скажу.

Хотел её одну. Без свидетелей. Как всегда хотел. Только вместо рта — папка.

— Долг ты тоже вернёшь? — спрашивает она.

— Он закрыт. У тебя документ.

— У меня много документов. Вот ещё принесли.

Она приподнимает стопку. Бумага задевает мне рукав.

— Это не про долг.

— А мне уже всё равно, как вы это называете.

За стеной включают воду. Кто-то моет посуду, ложка стукает о раковину. Вика трет переносицу. Я смотрю на ее пальцы, не ухожу.

— Ты даже сейчас не можешь на меня посмотреть.

Поднимаю глаза. По щекам у нее текут слезы. Стирает запястьем, зло, до красноты. Ключ в другой руке звякает о стену.

Слёзы на губах. Хочу слизать. Стою.

— Уходи.

— Сначала ответь.

— Я сказала, уходи, — голос Вики срывается.

— Завтра тебя будут ждать. Не усложняй.

Она отступает к двери, но ключ не сразу попадает в замок. Я делаю движение помочь. Она резко убирает руку.

— Не смей.

За дверью кашляет её мать.

Вика замирает. Мы оба слушаем. Слышно, как скрипит кровать, потом снова тихо.

— Я не буду врать, — повторяет она уже шёпотом.

— Тогда объясни ей, почему программа сорвалась.

Вика качается к стене, упирается лопатками. Рот приоткрыт, воздух не идет. Я делаю шаг, она выставляет ключ вперед.

Я хочу забрать фразу. Поздно.

— Это ты сейчас сказал?

— Вика...

— Не называй меня так.

В её руке дрожит ключ. Я замечаю старый шрам у основания большого пальца и цепляюсь за него взглядом, лишь бы не смотреть выше.

Выше — рот. Грудь. То место на шее, куда целовал. Если посмотрю — не скажу то, что велел отец. Смотрю на шрам.

— Ты была развлечением, — произношу. — Пока не начала создавать проблемы. Сделай, что требуют, и держись от меня подальше.

Голос скрипит, как чужой. Я сглатываю, раздирая сухое горло. Хоть бы она не поверила. Хоть бы послала нахер.

Вру. Она была всем. Ртом, руками, тихим «Данила» в темноте. Говорю «развлечение», а член стоит от её слёз. Если поверит — легче уйти. Если не поверит — не заслуживаю.

Но ей от этого не легче.

— Ты вчера позволил включить запись.

— Надо было остановить.

— И ночью сюда пришёл тоже развлечься?

Молчу.

— Скажи.

Я киваю.

Она бьёт меня по лицу. Голова поворачивается, щёку обжигает. Я остаюсь на месте.

Ладонь знакомая. Та же, что вчера у ворот. Та же, что гладила меня ночью. Горит щека, стоит член. Не двигаюсь.

— Я попросила только разбудить меня, — говорит она. — Даже этого оказалось много.

Бьет снова. Во рту вкус крови, зубы царапнули щеку. Закрываю глаза. Ее дыхание рядом рвется, я слышу каждый вдох.

Хочу поймать за запястье и прижать к стене. Хочу, чтобы била, пока не устанет. Не ловлю.

— А теперь ты пришёл с моей мамой на бумажке.

Рядом с ключом у неё зажат угол распечатки. Мне хочется вырвать его, разодрать весь этот чёртов текст. Но я стою.

— Передай, что приду, — говорит Вика.

Открываю глаза.

— Завтра?

— Да. Прочитаю. Ради мамы. Это ты хотел услышать?

Я киваю снова. Тупо, как будто шея умеет только это.

Смотрю на рот. На мокрые ресницы. Хочу сказать «люблю» ещё раз и знаю, что после «развлечения» это будет ещё одной пощёчиной.

— А теперь послушай меня. Не звони. Не приходи. Через маму тоже не пробуй. Если понадобится что-то передать, отправляйте официально.

— Мне так проще.

Смотрит на меня и уходит. Слышу: щёлкает замок, потом цепочка, продолжаю стоять, хотя больше она не откроет.

Я спускаюсь на полпролёта и сажусь на ступеньку.

Телефон вибрирует. Отец: «Результат?»

Пишу: «Придёт».

Ответ: «Хорошо».

Ни слова, что с ней будет потом.

Пальцем провожу по экрану, будто буквы станут чётче. Не становятся. Щека ещё болит, трогаю ладонью. Просила уйти, а я должен объяснить, да? Чтоб совсем добить.

Внизу машина. Завтра утром Вику встретят с телефонами. Едва не согласился и на это.

Я набираю отцу: «Никакой съёмки без её согласия».

Стираю.

Ему как раз нужна запись.

В машину сажусь, держась за щёку. В стекле вижу собственный рот, кривится.

«Тогда объясни ей».

Сам сказал, никто не подсказал. Отец не слышал этого.

На губах вкус крови. На щеке — её ладонь. В штанах до сих пор тесно от домашней футболки в щели двери. Еду домой и не расстёгиваюсь. Не заслужил даже это.

— Домой? — спрашивает водитель.

Киваю.

В беседе новое сообщение: «Завтра в десять. Не опаздывайте».

Под ним Кристина поставила сердце.

В три ночи я пробую прочитать извинение вслух.

Дохожу до слов «с целью привлечения внимания» и останавливаюсь. За стеной мама переворачивается в кровати. Я жду, пока снова станет тихо, и начинаю сначала. Если говорить быстро, не думая, получится. Мне нужно всего несколько минут.

На третьей попытке звонит Лена.

— Ты не спишь? — Лена говорит шёпотом.

— Учу текст, — отвечаю, с трудом разжимая челюсть.

Она молчит так долго, что я смотрю, не оборвалась ли связь.

— Вика, не подписывай ничего сегодня. Утром пойдём вместе.

— Ты видела сумму? Тогда не надо про подпись. — Слова вылетают зло, почти со свистом.

Лена молчит, и мне становится стыдно. Она ночью со мной сидит на телефоне, а я на неё срываюсь. Извиняюсь, едва разжимая