Котёнок Котаева - Тиаверра

Её ладонь опускается между нами и находит ремень.

— Что делаешь?

— Благодарю убедительно.

Чуть не смеюсь, но она расстёгивает ремень, справляется с пуговицей и проводит рукой по члену поверх белья. Теперь уже я замолкаю.

— Вот, — шепчет Гера. — Тебе всё-таки иногда полезно.

— Что именно?

— Молчать.

Котёнок окончательно охуел, и мне это нравится до потери остатков разума.

Оттягиваю бельё, освобождая член. Гера обхватывает ладонью осторожно, но не робко. Она уже знает, как мне нравится. Медленно ведёт вверх, большим пальцем собирает влагу на головке и повторяет движение.

Движение моих пальцев сбивается. Она, конечно, замечает. Не прячет глаза и делает ещё раз — намеренно, сильнее.

— Не играй со мной, котёнок.

— Ты первый начал.

— Я всегда начинаю. Это не повод пытаться меня убить.

— Я не пытаюсь.

— Тогда у тебя природный талант.

Сдвигаю мокрое бельё в сторону и медленно ввожу в неё два пальца. Даю привыкнуть, потом начинаю двигать глубже и жёстче, а большим пальцем не отпускаю клитор. Гера всхлипывает и сжимает меня ладонью так, что перед глазами на секунду темнеет.

— Осторожнее.

— Больно?

— Нет. Заебись. Именно поэтому осторожнее.

Она краснеет ещё сильнее, но руку не убирает. Начинает двигать в одном ритме с моими пальцами. В машине жарко, тесно, стёкла медленно запотевают.

— Дома я бы уже стащил с тебя всё, — говорю у её виска. — Сначала поставил бы на колени. Потом уложил. Потом посадил сверху и держал за бёдра, пока ты не перестала бы краснеть от каждого собственного движения. Но здесь нельзя. Поэтому сейчас будешь кончать от моих рук в своих ебучих рабочих брюках и запомнишь, чья это была плохая идея.

— Моя, — выдыхает она.

— Умница.

Она двигается на пальцах, прижимается лбом к моему и продолжает ласкать меня. Щёки горят, пальцы дрожат, иногда она прячет звук у меня на плече — и всё равно не останавливает ни себя, ни меня.

И это, блядь, действует на меня сильнее всего. Ускоряю пальцы, сильнее прижимаю большой к клитору. Гера сжимается внутри, бёдра начинают дрожать.

— Коста…

— Знаю. Не тормози. Двигайся как хочется.

Она прикусывает губу, пытаясь удержать звук.

— Не прячь звук. Мне нравится слышать, что я с тобой делаю.

— Здесь больница.

— Пусть слышат, как хорошо я работаю. Только потише, котёнок.

Она кивает, хотя я не просил. Ладонь на члене теряет ритм, потом снова находит. Я чувствую, как она приближается, и не отвожу глаз.

— Давай, котёнок. Сама ко мне полезла — сама забирай.

Гера выгибается у меня на коленях, пальцы впиваются в плечо, тело сжимается вокруг моих пальцев. Оргазм накрывает её резко, от моих рук, прямо в тесной тёмной машине; стон она успевает спрятать у меня на шее.

Я продолжаю медленнее, пока дрожь не проходит.

Когда дрожь слабеет, я хочу убрать руку, но Гера ловит меня за запястье, тяжело дышит и шепчет:

— Не останавливайся, блядь.

Мы оба замираем; голубые глаза Геры становятся круглыми от собственного голоса.

— Я не хотела ругаться. То есть хотела, чтобы ты не останавливался, а это… само. Я почти никогда так не говорю.

— Котёнок.

— Что?

— Это было самое прекрасное, что я слышал за день. А я слышал, как ты отказала Наталье Андреевне.

Она прячет лицо у меня на шее:

— Не напоминай.

— Теперь буду добиваться повторения.

— Не надо.

— Поздно. У меня появилась цель в жизни.

Её плечи дрожат от смеха. Ладонь всё ещё держит мой член и снова начинает двигаться. Вот теперь смеяться перестаю я.

— Держись за мой взгляд, котёнок. Рукой продолжай.

Гера поднимает лицо и, всё ещё краснея, говорит:

— Не останавливайся. Ты уже знаешь, что делаешь. Доведи до конца.

Она глотает воздух, кивает и усиливает движение. Я убираю пальцы из её белья, обхватываю талию и прижимаю к себе. Целую грудь, шею, губы, матерюсь между поцелуями и рассказываю ей всё, что сделаю дома, если она после этой парковки ещё сможет смотреть мне в глаза.

Гера слушает, краснеет и не останавливается.

Когда понимаю, что долго не выдержу, накрываю её руку своей и задаю ритм.

— Вот так. Сильнее. Не вздумай жалеть меня сейчас.

Она добавляет нажим — и меня сносит.

Успеваю дотянуться до пачки салфеток в кармане двери, потому что доминантный мужчина обязан думать о последствиях хотя бы за три секунды до них. Гера доводит меня ладонью, не отводя глаз, и я кончаю с её именем сквозь зубы, прижав её к себе так крепко, что между нами не остаётся воздуха.

Несколько секунд слышно только наше дыхание.

Гера тихо говорит мне в шею:

— Это была очень плохая идея.

— Неправда. Идея была охуенная. Парковка плохая.

Она улыбается мне в шею, не торопясь слезать с колен.

Я привожу в порядок нас обоих, застёгиваю её брюки, поправляю бюстгальтер и не удерживаюсь — ещё раз провожу пальцем по соску.

Гера вздрагивает и негромко произносит:

— Коста.

— Проверяю качество выполненной работы.

— Ты говорил, что молчал у Натальи Андреевны героически.

— Запас закончился.

Она остаётся у меня на коленях. Не торопится пересаживаться, гладит пальцами мой затылок. Я целую её в висок и думаю, что именно так, наверное, выглядит всё, чего я никогда не хотел: одна женщина, её ладонь на моей шее, общее утро, моя семья, её вещи в квартире и абсолютное нежелание выпустить её из рук.

Очень похоже на отношения, хотя назвать это ими я пока не готов. Вопросов дохуя.

Я ещё не назвал её своей женщиной. Но другую рядом с собой уже не представляю.

Телефон звонит в кармане двери. Гера начинает слезать, но я придерживаю её за талию.

— Сиди, — говорю я. — Сейчас отключу.

Достаю телефон. На экране — Лика. Гера видит имя, и её ладонь замирает у меня на плече.

Можно сбросить. Сделать вид, что не заметил. Перезвонить позже, когда Гера не будет сидеть рядом и видеть имя на экране.

Я никогда не прятал от Геры правду и сейчас не начинаю.

Принимаю вызов.

— Да.

Лика говорит громко. Не настолько, чтобы разобрать каждое слово, но достаточно, чтобы услышать раздражение.

— Был занят.

— Нет, не заболел.

— Я не приеду. Ни сегодня, ни завтра.

Она спрашивает про две недели. Потом