Как поцеловаться рождественским утром - Дженни Проктор

В ее тоне слышна такая искренность, что я почти уверена: она получила от Ноя весьма жесткое напоминание. И я это ценю. Я бы и правда перепугалась, окажись в доме одна и вдруг обнаружь здесь незнакомого мужчину без предупреждения. Но Оливия производила только хорошее впечатление, поэтому я воспринимаю ее слова спокойно и принимаю извинения.

Мне остается верить, что у нее не было дурных намерений — даже если она и решила поиграть в сваху. И верить, что она никогда бы не затеяла это, если бы Ной не был хорошим человеком. Он может не хотеть общаться со мной, но все равно приятно знать, что я могу спать спокойно, не боясь за свою безопасность.

Я быстро принимаю душ, но трачу лишние пару минут, укрощая свои волнистые каштановые волосы и нанося легкий макияж. Я знаю, как подчеркнуть свои карие глаза, и по причинам, связанным исключительно с моим новым соседом, использую все свои навыки. Хотя сейчас всего половина десятого, моя машина уже стоит на парковке для сотрудников за домом, а в камине пляшет огонь.

У Ноя, похоже, было насыщенное утро.

Я поднимаю взгляд к небу, тяжело провисшему под снеговыми тучами, и затягиваю на себе огромный кардиган.

Да, в Нью-Йорке тоже холодно. Зимы там отвратительные. Но здесь, в этой глуши, холод ощущается по-другому, будто он может прокрасться в дом и выморозить меня ночью.

Я иду искать кухню, ожидая увидеть профессиональное помещение, но нахожу просторную, почти домашнюю, идеальную кухню, будто из журнала. Оливия говорила про кейтеринг — значит, где-то есть вторая кухня. Возможно, всю подготовку делают в ресторане.

Рядом с холодильником на маленькой стойке стоит навороченная кофемашина и обычная кофеварка наполовину наполненная остывшим кофе.

Я открываю холодильник полный продуктов. Осматриваю остальное. Если Ной завтракал, он убрал за собой каждую крошку.

Может, он педант. Но скорее — просто еще не ел. Или так я оправдываю себя, когда решаю приготовить завтрак на двоих.

Возможно, я мазохистка. Или законченная идиотка. Но я слишком люблю людей, чтобы не попытаться быть с Ноем приветливой. Мне тут жить неделю. Я была готова к одиночеству, но раз он здесь и я здесь — было бы глупо не попробовать хотя бы мирно сосуществовать. Если уж не дружить, то хотя бы не рычать друг на друга.

Готовлю я в целом неплохо, но яйца с беконом — моя стихия. А еще перед отъездом из Харвест Холлоу мы с Эви устроили пир, так что у меня в рюкзаке три буханки домашнего хлеба. Чудом уцелевшие невмятыми. Я достаю одну и нарезаю толстыми ломтями. Уже кладу хлеб в тостер, когда Ной появляется в дверях.

— Привет, — говорю радостно. — Ты голоден?

Он хмурится. Простите, как вообще можно хмуриться при таком аромате? Его взгляд падает на две тарелки, уже наполненные едой.

— Не нужно было готовить и для меня.

— Верно, не нужно. Но мне нужно было приготовить для себя. А раз ты уже вытащил мою машину с горной дороги, я подумала, что завтрак — подходящая благодарность. — Он молчит, и я прячу руки в задние карманы джинсов. — Нам необязательно есть вместе. Это просто еда. Ешь где хочешь.

Я наклоняюсь к тостеру, опускаю ломти хлеба, разматываю размягченное масло. Стараюсь выглядеть спокойной, будто меня совершенно не волнует мужчина, который стоит на пороге кухни, как гроза в ожидании.

Мне следовало бы держать дистанцию. Игнорировать его, как он просил. Но я не умею бросать загадки. А Ной Хоторн — настоящая загадка.

Почему он не в Италии со всеми? Почему ему все равно быть одному на Рождество? Почему семья так за него переживает, что буквально покупает ему компанию? Если вообще покупает. Если нет — почему он уверен, что именно так?

— Я бы поел, — наконец говорит Ной.

Я оглядываюсь. Он снимает пальто. Под ним — темно-коричневая хенли поверх белой футболки. Он закатывает рукава, и на внутренней стороне предплечья мелькает татуировка. Я стараюсь не пялиться, но он так… присутствует. Или это я слишком остро ощущаю его рядом. Будто все мое тело настроено на одну частоту, и это — он.

Ной встречает мой взгляд. Он удерживает его. И сердце подскакивает к горлу.

Прошло меньше суток, и при откровенно холодном приеме я не могу назвать ни одной причины, чтобы видеть в нем романтический интерес. Если не считать внешность, которая, мягко говоря, поражает. Но я не настолько поверхностна, чтобы строить надежды на одном лишь лице.

Так почему я не могу отвести взгляд? И почему кажется, что он — тоже?

Не знаю, сколько мы так смотрим друг на друга, но что-то в его голубых глазах меняется, смягчается.

Тост выскакивает и я вздрагиваю, хватаясь за грудь. Все, что происходило между нами, рассыпается, как дым.

Ной прочищает горло. Я вынимаю тосты, намазываю маслом, раскладываю по тарелкам и сдвигаю его порцию к нему.

Я не поднимаю глаз, но чувствую, что он смотрит. Интересно, видит ли он, как дрожат мои руки.

Почему они вообще дрожат? Что со мной творится?

— Спасибо, — говорит Ной, беря тарелку. Он смотрит куда-то мне за плечо, будто специально избегает глаз. — Выглядит вкусно.

— Завтрак — самая простая часть, — отвечаю я. — Я наловчилась на последней практике.

— Да? Почему? — Он достает два вилки из ящика и кивает на стул рядом. Я беру тарелку и обхожу остров, чтобы сесть рядом с ним.

— Я работала ночами, — говорю я. — Ну, работала — громко сказано, нам не платили. Мои соседки тоже были на последнем курсе, но они ходили в дневные смены. Мы почти не пересекались дома. Так что мы начали планировать общие ужины, специально выбирали время, чтобы быть вместе. Когда наступала моя очередь готовить, я обычно просыпалась к вечеру и всегда хотела завтрак. Вот и готовила всем. Яичницу, бекон, вафли. Однажды сделала потрясающие крепы. Завтрак всегда был самым простым.

Ной ждет, пока я возьму вилку, и только потом делает первый укус. Мама бы оценила его манеры.

Мысль о маме сжимает сердце. Впервые за много лет я не буду с родителями на Рождество.

Ной откусывает тост, а я ем яйца, наблюдая за ним краем глаза.

Его взгляд расширяется.

— Откуда это? — спрашивает он, жуя хлеб.

Я не могу не