Котёнок Котаева - Тиаверра

Но теперь хотя бы понимаю, почему мне больно.

Это не потому, что со мной что-то не так. Не потому, что Коста красивее, опытнее и мог бы выбрать женщину, которая не краснеет от слова «бедро». Не потому, что я оказалась недостаточно лёгкой для отношений без обязательств.

Я просто не умею любить временно.

У меня любовь почему-то сразу расползается по всей жизни. Ей мало постели и закрытой двери. Она лезет в продукты, графики, запасные носки, в вопрос, ел ли Коста, в желание услышать его ключ в замке. Я могла сколько угодно называть это физическим влечением, но физическое влечение не оставляет человеку суп и не скучает по тому, как он матерится на неработающий чайник.

Телефон лежит рядом на подушке. Последнее сообщение от Косты — «Хорошо».

Я просила не приезжать. Он не приехал.

Всю ночь мне хотелось одновременно поблагодарить его и обидеться.

Утром звонит мама.

— Ты опять в гостинице? — спрашивает она после второй минуты разговора.

Я смотрю на однотонную стену.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя голос гостиничный.

— Как это?

— Ты говоришь тише, чем обычно, и всё время прислушиваешься, не идёт ли кто-нибудь по коридору. Что случилось?

— Ничего. Просто… в квартире временно неудобно.

— Сосед?

Я молчу.

— Красивый анестезиолог? — уточняет мама.

— Почему сразу красивый?

— Некрасивого ты бы уже описала по фамилии, должности и стажу. А этого две недели называешь только соседом.

Закрываю глаза.

— Мам, мы поссорились.

— Вы успели стать парой?

— Нет. В этом и проблема.

Мама ждёт. Она умеет ждать лучше всех знакомых мне людей и поэтому обычно получает правду.

— Он сразу сказал, что отношений не обещает, — начинаю я. — А я сразу сказала, что мне такое не подходит. Потом мы почему-то продолжили жить вместе, работать, целоваться, ездить к его семье и… в общем, продолжили. Я решила, что он изменил мнение. Он решил, что ничего не обещал. Технически он прав.

— А тебе от его технической правоты легче?

— Нет.

— Тогда зачем она тебе?

Я перебираю край одеяла.

— Чтобы не обвинять его в том, чего он не делал.

— Можно не обвинять человека и всё равно не соглашаться на то, от чего тебе плохо.

Это звучит очень просто. Наверное, важные вещи вообще часто звучат просто, пока не приходится делать их самой.

— Я его люблю, — говорю впервые вслух.

От признания становится не легче и не страшнее. Просто всё внутри наконец получает правильное имя. Не слабость. Не ошибка. Не последствия совместного проживания с очень красивым мужчиной. Любовь — большая, неудобная и совершенно не умеющая помещаться в те границы, которые Коста обозначил в самом начале.

Слова не ломают комнату. Чайник не взрывается. Потолок остаётся на месте.

Только я начинаю плакать.

— Ох, Герочка.

— Всё нормально. Я не поэтому… То есть поэтому, но это не значит, что нужно срочно приезжать или звонить ему. И вообще ты не знаешь его номер.

— Пока не знаю.

— Мам.

— Не буду вмешиваться. Но послушай меня: любовь не делает тебя обязанной соглашаться. Даже если мужчина очень красивый.

— Он не только красивый.

— Вот теперь я уверена, что всё серьёзно.

После разговора я долго сижу на кровати, потом умываюсь, собираю волосы и еду в больницу.

Работа помогает до тех пор, пока не появляется расписание.

В ординаторской меня встречает Илья с таким лицом, будто уже виноват, но надеется, что я ещё не заметила.

— Гера Александровна, у меня просьба. Очень неудобно, правда. У ребёнка сегодня выступление, жена не успевает, а у меня вечерняя часть дежурства. Ты не могла бы подменить? Я потом обязательно…

Раньше я сказала бы «да» до того, как он закончил.

Отказ уже стоит где-то за зубами, но выпустить его страшно. Илья не давит. Он выглядит усталым и виноватым, у него действительно важная причина. Именно поэтому моё «нет» немедленно начинает казаться жестоким, эгоистичным и почти преступным. В голове выстраивается очередь оправданий, каждое очень убедительно объясняет, почему чужая необходимость важнее моего сна.

Сейчас открываю календарь.

— Сегодня у меня консультации до шести, а завтра утренний обход.

— Я знаю, но там только до полуночи. Если всё спокойно, можно будет поспать.

Слово «только» всегда очень маленькое до тех пор, пока его не добавляют к чужой ночи.

Илья ждёт. Ему действительно нужно попасть к ребёнку. Он не плохой человек и не пытается специально воспользоваться мной. Просто однажды я согласилась, потом ещё раз, и теперь моё время кажется окружающим свободным местом в расписании.

— Я не смогу взять дежурство целиком, — произношу и сразу чувствую, как начинает гореть лицо. — То есть я понимаю, что выступление важно. Я могу остаться до восьми, чтобы ты успел, если найдётся человек на ночь. Или взять твою следующую субботнюю консультацию. Но до утра не останусь.

— Там правда обычно спокойно.

Сердце стучит так, будто я отказываюсь спасать пациента, а не оставаться после полного рабочего дня ещё и на ночь.

— Всё равно нет.

Слово выходит тише, чем хотелось, но не рассыпается. Я жду, что Илья обидится. Что в его лице появится то самое выражение, после которого я обычно сдаюсь и начинаю спасать всех сразу. Ничего не появляется.

Илья смотрит на меня секунду, затем кивает.

— Понял. Спасибо, что предложила до восьми. Я спрошу Артура.

Он уходит.

Ничего не рушится.

На меня не перестают смотреть как на хорошего врача. Ребёнок не остаётся без отца. Больница не закрывается из-за одного моего «нет».

Я сажусь и несколько секунд просто дышу.

В рабочем чате появляется сообщение Риты: «Коллеги, на следующей неделе нужен короткий дополнительный ролик. Гера и Коста предварительно согласны, время уточним».

Предварительно я не согласна.

Пальцы дрожат, пока печатаю:

«Рита, я пока не подтверждала участие. Пришлите, пожалуйста, дату и продолжительность, после этого я отвечу».

Стираю «извините» в начале.

Отправляю.

Сообщение остаётся на экране. Ни молнии, ни увольнения, ни коллективного осуждения. Только две синие галочки. Удивительно, сколько лет я боялась знаков препинания в собственных предложениях.

Через минуту Рита отвечает: «Конечно. Моя ошибка».

Оказывается, иногда достаточно одного предложения.

Хотя внутри меня оно заняло примерно двадцать семь лет.

До обеда Косту не вижу.