Мама для дочки бирюка - Елена Архипова

Но самое странное во всем этом было другое — моя дочь не отвернулась и не отскочила от незнакомой мне девушки. Нет! Она рассмеялась! Они обе рассмеялись и вдруг обнялись.

Они хохотали, обнимаясь, а я завис, как последний болван, разглядывая эту идиллию и вспоминая, а делала ли так хоть раз Люба?

Хвостики да, делала — только вот Танюшка, едва Люба её причешет, убегала от неё. Какое уж тут вот так обниматься?

Дочка ведь никому, кроме меня и Антиповны, не дает себя обнимать-целовать. А тут вот, пожалуйста! И дает, и сама обнимает в ответ, и смеётся.

Так. Стоп. А что это за девушка? Кто такая? Что-то не видел я её у Антиповны ни разу. Да и вообще в деревне не видел.

— Ура-а-а! Мой папочка приехал! — Танюшка первая меня увидела, рванула ко мне, расставив ручки в разные стороны.

Я нагнулся, точно так же расставив руки в разные стороны, и, подхватив дочку, выпрямился, усадив её на локте. Невольно рассмеялся, радуясь такой реакции ребенка, прижал её к себе, в ответ она обхватила меня ручонками за шею и затихла.

Я, почувствовав, что на меня смотрят, посмотрел на девушку и совершенно внезапно поймал на себе строгий взгляд красавицы. Она же, словно решив меня окончательно добить, протянула:

— Та-а-ак, а вот и наш па-а-па-а…

Сказано это было как-то очень уж подозрительно ласково, особенно если учесть, что смотрели на меня при этом строгим взглядом учителя.

Павел смотрел на худенькую блондинку, которая сверлила его взглядом голубых, как льды Арктики, глаз, и не знал, как ему на это реагировать.

Вроде бы он не виноват ни в чем, но его упорно не покидало то самое чувство, что испытывал, наверное, хоть раз каждый из нас. Речь о том состоянии, когда стоишь в школе, у доски, смотришь на своих одноклассников и не можешь ничего сказать. И ведь ты точно учил, но не помнишь нифига, стоило только выйти и встать перед всем классом и поймать насмешливый взгляд той девочки, что тебе нравится.

Девушка собралась что-то ещё сказать, но Танюшка её опередила, завозилась в руках отца, явно собираясь слезть:

— Папочка, папочка! Пойдем, я тебя познакомлю с моей подругой!

— Подругой? — переспросил на автопилоте.

— Да! Пойдем скорее!

Павел аккуратно поставил свою непоседу на землю, и она, ухватив отца за крупную мозолистую ладонь, потащила его к блондинке.

— Папочка, это Ася. Она к бабушке Маше приехала. Из города. Смотри, какое красивое платьишко она мне подарила! — тараторила девочка, вываливая отцу все свои новости.

— Платьишко, значит, подарила, — его мозг выцепил почему-то именно эту информацию.

— Да! Ася когда-то сама его носила.

— Сама Ася носила, значит…

Ася смотрела на грозного мужчину, сверлящего её взглядом, и чувствовала себя при этом бабочкой — еще живой, но уже пришпиленной булавкой к картону.

Под суровым взглядом серых глаз мужчины она начала почему-то оправдываться:

— Носила, да. Бабуля сама его мне когда-то сшила. Павел, но Вы не подумайте ничего такого. Я носила его совсем недолго. Одно лето всего. Потом меня в город увезли, а в таком возрасте дети быстро растут. Вот и я… Выросла…

Говорить под пристальным и острым как скальпель взглядом этого странного мужчины Асе становилось всё труднее. Да что за ерунда? Она ничего такого не сделала, чтобы сейчас стоять, заикаться и оправдываться перед ним.

— Выросла, значит… — донеслось до её слуха и опять с усмешкой.

Эта фраза стала для девушки последней каплей. Да что за намеки, в конце концов? И что его там, заело, что ли, с этим его “значит”?

Вообще-то, это она должна сейчас его сверлить вот таким взглядом и твердить это самое “значит”.

Да тьфу! Зараза! Что ж ты будешь делать-то?! Только не это слово!

Ася сложила руки на груди, вздернула повыше подбородок, распрямила плечи и, глядя в серые глаза мужчины, сверкающие холодной сталью, твердо проговорила:

— Да. Выросла. Хорошо так выросла. Институт с красным дипломом окончила. Педагогический, между прочим. И могу смело утверждать — кое-что я всё-таки понимаю в воспитании детей!

— Ася, это мой папочка. Самый-самый хороший! Ты же хотела с ним познакомиться! — Танюшка щебетала птичкой, не замечая молний, что сверкали между двумя взрослыми.

— Помню, Танюша, да, хотела, — Ася опустила взгляд на девочку и тепло улыбнулась ей. Вернув взгляд на Павла, уже совсем с другими интонациями договорила: — Очень хотела.

— Познакомиться, значит, хотела? — Павел не смотрел на дочь, он смотрел на эту мелкую блондиночку-вертихвостку и пытался выловить главное в сыпавшейся на него информации. — Очень, говоришь, хотела. Ну-ну…

Худенькая, мелкая, едва достающая ему макушкой до плеча, девушка стояла напротив и сверлила его льдинками голубых глаз.

Именно сверлила! Не строила, не пыталась заигрывать с ним, не улыбалась. Нет! Она. Его. Строила. Что за нафиг? С чего бы вдруг?

— Танюша, иди в дом к бабушке Маше. Она там, кажется, печенье сахарное затеяла печь. Ей помощник нужен. Ты уже пекла печенье с бабушкой Машей? — Ася вновь посмотрела на девчушку.

— Да, пекла! Бабушка Маша, бабушка Маша! Я тебе помогу печенье вырезать! Я умею! — девочка вприпрыжку рванула к крыльцу, на которое как раз из дома вышла Антиповна.

Женщина оглядела внучку, сложившую грозно руки на груди, перевела взгляд на Павла, стоящего напротив её внучки и сложившего руки точно так же на груди. Кивнула, хитро улыбнулась каким-то своим мыслям и вдруг выдала:

— Шли бы вы… вон хоть на задний двор! А еще лучше в сарай — оттуда вас совсем никто не услышит. Нечего мне тут ребенка пугать своими криками! Нам с ней еще печенье красиво и ровненько вырезать, правда, Танюш?

И, не дожидаясь ответа взрослых, Антиповна, поймав девчушку, впечатавшуюся в неё с разбегу, увела ту в дом, плотно закрыв за собой входную дверь.

— Бабуля права, не надо Танюшку пугать. Она и так сегодня уже более чем достаточно испугалась! Теперь главное, чтобы не сказалось это на её детской психике. Пошли!

С этими словами Ася ухватила грозного мужчину за локоть и потянула его за собой за дом, на задний двор.

Павел, опешив и от такого обращения, и от командного тона, послушно потопал за Асей, давая девушке увлечь себя из-под окна, за которым его дочка уже что-то делала на кухонном столе.

Ася, сама того не понимая, сейчас ломала все его устои и принципы, по которым он жил всю свою сознательную жизнь.

Во-первых, он когда-то