История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно

X (продолжение)

Повторные предписания Конвента и министра внутренних дел вынудили парижский муниципалитет ускорить на несколько дней первоначально назначенный им срок начала избирательных операций. Сорок восемь секций были созваны для проведения 4 октября выборов мэра. Тотчас же вопрос о порядке голосования был снова поставлен на повестку дня в клубе якобинцев. Тайное голосование было единственным законным способом, но открытое голосование было смело применено при выборах парижской депутации, и Конвент своим молчаливым согласием покрыл это вопиющее нарушение, не оспаривая законности полномочий Робеспьера, Дантона и их коллег. Ободренные этим прецедентом, ораторы зала Сент-Оноре развивают на все лады теорию, недавно изобретенную зачинщиками демагогии: «Народ, каждая часть народа, а следовательно, и каждая секция, имеет право пользоваться своей долей суверенитета по своему усмотрению».

Эта странная теория была не чем иным, как отрицанием всех законов. Но якобинцы не вдавались в такие тонкости. Поэтому они призвали своих сообщников поддерживать и проводить в своих секциях открытое публичное голосование.

Поскольку такое предложение было внесено в большинстве секций, некоторые из них отправили депутации в Национальное собрание с просьбой принять срочный декрет, заменяющий тайное голосование открытым не только для выборов мэра, но и для обновления Генерального совета.

В течение трех дней эти депутации сменяли друг друга у барьера, не добившись никакого успеха. Наконец, 7-го числа секция Гравийе возобновила попытку, и ее делегаты зачитали обращение, в котором, протестуя против уважения к решениям Конвента, они требовали на каждой фразе абсолютной свободы, которой должен пользоваться суверенный народ, собравшийся на свои сходки. Это обращение заканчивалось так: «Мы не потерпим, чтобы сенатский деспотизм заменил монархический деспотизм; мы не потерпим, чтобы возникли новые тираны, под каким бы наименованием они ни скрывались и какой бы маской ни прикрывались».

Чтение столь дерзкого манифеста было прервано ропотом Собрания; председатель Лакруа становится выразителем чувств, воодушевляющих его коллег. «Граждане, — говорит он, — право петиции священно; но те, кто приходит к барьеру, чтобы воспользоваться им, не должны забывать об уважении, которое они обязаны проявлять к представителям французского народа, а не только парижского. Конвент знает только один народ, одного суверена — это союз граждан всей Республики. Не угрозами запугают представителей нации; они ничего не боятся, они торжественно заявили об этом, и то, что вы говорите для их успокоения, было совершенно бесполезно. Конвент всегда с удовольствием выслушает язык свободы; но он никогда не потерпит языка распущенности; он разрешает вам присутствовать на своем заседании в количестве, установленном законом, — двадцать!»

Собрание почти единодушными аплодисментами присоединяется к ответу председателя, постановляет его напечатать и разослать в департаменты, затем переходит к очередным делам по петиции Гравийе и всем подобным, ранее поданным, принимая соображение, предложенное Ла Ревельер-Лепо: «нет оснований делать исключение из закона для города Парижа».

На следующий день, 8-го числа, Жиронда дает другой, еще более значительный ответ на угрозы ультрареволюционных секций. Бюзо от имени комиссии шести¹ представляет свой доклад об организации департаментской гвардии.

«Новый порядок вещей, — говорил бывший член Учредительного собрания, — начинается для Франции; мы больше не должны признавать иного господина, кроме закона, исходящего из свободно выраженной воли представителей всей республики. Кому принадлежат представители? Всей нации; следовательно, нация должна быть призвана оказывать им свою бдительность и осенять их своим покровом... Принцип единства и неделимости Республики священен; именно в этом принципе Париж черпает свое богатство и величие. Париж должен поэтому с благодарностью видеть предлагаемое ему. Париж низверг деспотизм, хорошо послужил свободе, хорошо послужил отечеству; но Париж напрасно бы сражался, если бы народ департаментов не рукоплескал ниспровержению деспотизма, не поклялся поддерживать революцию, не умножил своих жертв для свободы, не посылал многочисленные легионы, не расточал свое золото и кровь для защиты отечества. Существует солидарность между департаментами и Парижем; если они объединят свои усилия для защиты общих интересов, кто может этого опасаться, если не мятежники?.. Признать за департаментами их право участвовать в охране того, что им принадлежит, обеспечить им его осуществление, привязать их, наконец, к центру, к которому нужно привлечь силы и привязанности со всех концов, предотвратить недоверие и раздоры, столь легко возникающие и столь пагубные по своим последствиям, — это значит одновременно лишить недоброжелателей всякого предлога подрывать Конституцию, которую вы должны установить, это значит дать вам возможность обдумать ее с мудростью и предложить ее чистой и полной воле народа в первичных собраниях».

Доклад завершался предложением, чтобы каждый департамент посылал столько раз по четыре пехотинца и два кавалериста, сколько у него было депутатов. Таким образом, должно было получиться в общей сложности четыре тысячи четыреста семьдесят национальных гвардейцев, которые были бы расквартированы в Париже и получали бы жалованье жандармерии. Люди, предназначенные для этой гвардии, должны были выбираться генеральными советами департаментов из числа граждан, получивших от округов и коммун свидетельства о гражданственности. Выбор их командующего сохранялся за Национальным собранием.

Конвент, выслушав доклад Бюзо, решает, что день его обсуждения будет назначен позднее; но демократическая партия не ждет и часа, чтобы обрушиться на жирондистский проект. Робеспьер начинает атаку в одном из своих «Писем к избирателям».

«Это предложение, — писал он, — столь же странно по своему предмету, сколь и важно по своим последствиям; это произведение, давно подготовленное ежедневными доносами министра внутренних дел и декламациями некоторых депутатов против всего, что носит парижское имя. Оно не имеет иной цели, кроме как обеспечить против Парижа торжество коалиции, господствующей в Конвенте». Развив, или, скорее, пережевав эти идеи в бесконечных периодах, Робеспьер заявляет, во имя того, что он называет принципами, что в любом организованном государстве общественная сила едина, как и общая