Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

как «громкозвучное ничто», и английский госсекретарь Р. Каслри, называвший его «смесью возвышенного мистицизма и чепухи»508. И отсюда же следовала и главная особенность политики Священного союза: она являлась целиком декларативной, иначе говоря, была направлена именно на создание «дискурса европейской безопасности», притом что ее реальные шаги, как мы сейчас увидим, не смогли гарантировать реальную безопасность и не исключали обострения европейских конфликтов. В этом была «ловушка», в которую загнал себя сам Александр I и выйти из которой так и не смог до конца царствования.

Развитие «дискурса безопасности» в политике Священного союза

Чтобы верно оценить новизну идей Священного союза в области безопасности по сравнению с устойчивой дипломатической практикой, стоит подчеркнуть их отличие от представлений о «концерте великих держав», сложившемся в Европе после 1815 года509. На основе договора в Шомоне от 1 марта 1814 года и Парижского мира от 20 ноября 1815 года в европейской внешней политике был зафиксирован так называемый Четверной союз, включавший Россию, Пруссию, Англию и Австрию. Его главной задачей являлась коллективная опека над Францией (выражавшаяся, в том числе, в продолжавшейся оккупации ее территории войсками союзных держав) с целью не допустить там в любой форме повторения событий «ста дней» 1815 года, то есть не только нового прихода к власти во Франции Бонапарта и кого-либо из представителей его семейства, но и вообще любых революционных потрясений. Парижский мир содержал гарантии со стороны союзных держав поддерживать эти условия во Франции как мирными, так и военными средствами. Но, кроме этого, четыре державы брали на себя обязательства и по ряду других общих вопросов внешней политики – в частности, принять меры к полному уничтожению работорговли, поддерживать «вечный нейтралитет» Швейцарии и т. д.

Таким образом, «концерт держав» 1815 года естественным образом являлся доминирующей силой в европейской внешней политике после окончания Наполеоновских войн, и в его власти было диктовать свои решения другим государствам – не только Франции, но и, например, малым немецким княжествам (например, Баденскому герцогству в 1816 году в его споре с Баварией и Австрией510). Насколько при этом учитывались интересы самих «малых государств» – это целиком и полностью зависело от доброй воли отдельных членов «концерта». Анализируя этот вопрос летом 1818 года, статс-секретарь Александра I граф Иоанн Каподистрия подчеркивал, что Англия и Австрия постоянно выражали стремление ограничить круг стран, «имеющих право на исключительное руководство общей политикой и решение всех спорных вопросов», лишь четырьмя державами-победительницами, подписавшими Парижский мир, тогда как Россия придерживалась другой точки зрения и готова была вести переговоры и принимать во внимание мнение других стран511.

В таком открытом господстве «права сильного» Каподистрия видел отрицательную черту Четверного союза и даже «опасность» для всей Европы. Поэтому российский статс-секретарь выступил с проектом кардинально изменить архитектуру европейской безопасности, переходя в ней от Четверного союза ко «всеобщему союзу», причем если первый основывался на Парижских мирных договорах, то последний – на Акте братского христианского союза от 14/26 сентября 1815 года. Таким образом, Каподистрия в явном виде противопоставил внешнеполитическую идеологию Четверного и Священного союзов, призывая сделать выбор между ними в пользу последнего, то есть признать «всеобщий союз» фактически существующим (что должно было закрепить проведение всеобщих конгрессов и принятие коллективных деклараций), и подчеркивая, что «Россия уже на практике ведет политику Всеобщего союза, соблюдает взаимные интересы всех в духе братства»512.

Эти новаторские (а потому – сразу вызывавшие неприятие у политиков других стран) внешнеполитические идеи были воплощены в ряде текстов Каподистрии, первый из которых был опубликован в официальной газете Conservateur impartial в марте 1817 года под названием «Observations sur les véritables intérêts de l’Europe» («Замечания об истинных интересах Европы»). Уже в первых строках статьи указывалось на «наступление новой не имеющей примеров политической, религиозной и моральной эры для всех наций», которая зиждется не только на дипломатических договоренностях, подписанных в 1815 году в Вене и Париже, но и на «дополнительной гарантии» – Акте от 14/26 сентября 1815 года. Он-то и является «точкой опоры для всеобщего умиротворения, независимой от всех интересов и поставленной вне их досягаемости», то есть впервые в истории дипломатии служит не «частным интересам отдельных кабинетов», а «объединению всех сил Европы, желающих сохранения мира». Каподистрия далее указывал, что на место «права сильного» теперь приходит коллективное влияние «великих держав» на «государства второго и третьего ранга» и оно будет благотворным, так как «не стремится увеличить власть сильных и уменьшить независимость слабых». Тем самым, коллективная ответственность держав за общий порядок, включающий малые государства, придает системе большую степень безопасности, чем если бы малые страны подчинялись влиянию какой-либо одной державы, действующей в своих интересах. Косвенным образом последняя мысль отвечала на уже раздававшиеся тогда в европейском общественном мнении упреки в адрес России относительно того, что с помощью Священного союза она якобы хочет проводить именно собственные интересы в европейской политике, – российский статс-секретарь стремился подчеркнуть, что истинные интересы России как раз состоят в укреплении коллективной безопасности и «справедливости для всех» на равных условиях513.

Эта же мысль еще более четко была им сформулирована в переданной на личное рассмотрение Александра I записке от 24 июня / 6 июля 1818 года, которая была посвящена задачам российской политики на предстоящем конгрессе в Аахене. Записка замечательна тем, что для подкрепления своих тезисов Каподистрия постоянно ссылался на собственные мысли царя, которые тот, очевидно, не раз с ним обсуждал. Каподистрия подчеркивал, что стремление России к построению системы коллективной безопасности, воспринятое лондонским и венским кабинетами как русское «всемогущество» и «вмешательство во все европейские дела», естественно вытекает из общих принципов либерализма, характерных для идеологии александровского царствования.

Развитием этих идей и служит концепция «всеобщего союза», излагая которую Каподистрия также ссылался на представленную в марте 1816 года записку Фридриха Ансильона, известного прусского идеолога, до 1814 года воспитывавшего наследника престола, а затем ставшего сотрудником Министерства иностранных дел и членом Государственного совета. Эта записка была тогда лично одобрена Александром I и служила укреплению русско-прусских отношений в контексте Священного союза515. Согласно Ансильону, из Акта 14/26 сентября 1815 года следует, что страны, присоединяющиеся к этому Акту, могли бы принимать взаимные обязательства, во-первых, по соблюдению территориальной целостности государств и нерушимости границ, установленных венскими и парижскими соглашениями, а во-вторых, по сохранению «законного суверенитета» внутри каждой из стран, то есть противодействию любым посягательствам на него, производимым «снизу вверх», путем революций.

Ссылаясь на одобрение этих идей Александром I, Каподистрия перед конгрессом в Аахене настаивал на том, чтобы там был принят такой «гарантийный договор» или декларация для всех держав, поддержавших принципы Священного союза, с основным девизом – «все за одного, один за всех». Тем самым возникла бы «охранительная система»,