Приобретение и распад речи - Татьяна Григорьевна Визель

страдают незначительно, а иногда кажется, что они вообще «ускользают от болезни». Идея о двойственности нарушений речи была развита Х. Джексоном для разделения их на относящиеся к высшему и низшему уровням. Эмоции проникают в речь в междометной манере, и поэтому их следует считать низшей речью. Эмоция как бы присваивает и подчиняет себе интеллектуальное высказывание. Речь пациента становится жаргонной или содержащей такие фразы как «О мой бог!», другие восклицания и ругань. Более того, она имеет тенденцию к персевераторности, к превращению в «шарманную речь». С позиции сегодняшнего дня нельзя не восхититься предположением Х. Джексона, что эти непроизвольные, эмоциональные фрагменты остаточной речи афазиков могут быть результатом включения в компенсацию правого полушария мозга, которое в то время считалось строго неречевым. К настоящему времени подтверждено, что правому полушарию принадлежит немалая роль в осуществлении речи, и, прежде всего, ее просодической и эмоциональной сторон (темп, ритм, интонирование).

Центральное место в учении Х. Джексона составляет его обращение к проблеме мозговой локализации речевой функции. Позиция Х. Джексона по этому поводу отличалась несовпадением с господствовавшими в то время убеждениями. Хотя он и соглашался, что чаще всего при нарушениях речи повреждается задняя часть левой лобной извилины, он не локализовал речь ни в ней, ни в какой-либо другой ограниченной части мозга. Удивительно, еще и еще раз подчеркивает Г. Хэд, что научный мир, увлеченный центрами и схемами, так и не прислушался к этим мудрым словам Х. Джексона.

В своем обращении к проблемам речи и мышления Х. Джексон наиболее далек от идей современных ему неврологов и замечательно предвосхищает нынешние взгляды, относящиеся к теориям языка и речи. «Конечно, – отмечает он, – мы говорим и думаем не только словами или знаками, но словами или знаками, относящимися друг к другу определенным образом. Действительно, слова в предложениях теряют свое индивидуальное значение, если так можно сказать; отдельные слова имеют любое значение, и все предложение становится единицей речи, а не кучей слов». По Х. Джексону, простая последовательность слов ничего не говорит нам, хотя каждое из них значимо; понимание предложения – это вскрытие отношений между субъектом и сказуемым.

Любое предложение, по Х. Джексону, – результат пропозициональных процессов. При этом, например, такие тексты, как клятвы, Х. Джексон не отождествлял с пропозициональными предложениями, «поскольку они не имеют ни в сознании произносящего, ни в сознании человека, которому они произносятся, никакого смысла; их можно назвать „мертвыми предложениями“».

За много лет до открытия термина «агнозия» Х. Джексон четко описал это явление, обозначив термином «невосприятие», и проиллюстрировал его клиническими примерами. Восприятие неречевых образов безречевым пациентом, считал Х. Джексон, может оставаться неизменным, во всяком случае, в отношении простых изображений. Пациент может указать на любой объект, который он знал до своей болезни. Точно так же он узнает изображения всех предметов, которые знал до болезни. Он продолжает играть в карты или домино; он распознает почерк, хотя не может читать написанные слова; он отличает поэзию от прозы по разным концам строк в правой части страницы. Все это призвано показать, что неспособность читать происходит не из-за потери восприятия или непризнания букв как конкретных знаков или рисунков, а из-за потери речи. Написанные или напечатанные слова превращаются в символы «ничего» и становятся просто рисунками.

В настоящее время многие идеи Х. Джексона наконец подняты на щит, и избранные работы, подобранные и прокомментированные отечественным неврологом Е. Н. Винарской, изданы на русском языке в 1996 году.

Признание идей Х. Джексона великими не только вызывает чувство глубокого удовлетворения, но и служит подтверждением объективных закономерностей в эволюционном становлении культуры в целом и науки в частности.

Благодаря таким основным чертам личности Х. Джексона, как мощный ум, позволивший сделать великие научные открытия, прозорливый глаз, беспрецедентные добросовестность, щепетильность и скромность, перед нами вырастает фигура грандиозного масштаба, которая не была оценена как таковая современниками, но которая становится все величественней по прошествии многих лет.

Австрийский анатом Ричард Хешль (Richard Heschl) указал на то, что в височной доле мозга существуют две дуги, одна из которых отвечает за общий, то есть физический, слух, другая – за слуховое восприятие. При этом он подчеркнул, что эти дуги анатомически и функционально автономны. К этому следует прибавить, что данное воззрение Р. Хешля, отражающее столь дифференцированный подход к работе структур мозга, далеко не всеми отечественными и зарубежными афазиологами было подхвачено, развито и продолжено. До сих пор остается недостаточно внедренным в практику вопрос о взаимоотношениях между физическим слухом и слуховым восприятием, а также последствиями их нарушений. О значимости вклада Р. Хешля в науку говорит то, что его именем названа одна из извилин мозга.

Наиболее радикальные взгляды на природу афазии принадлежали современнику Г. Хэда, французскому неврологу Пьеру Мари (Pierre Marie). Согласно П. Мари, существует одна истинная афазия – сенсорная. Эту точку зрения П. Мари основывал на том, что именно сенсорная афазия представляет собой общее «символическое», то есть интеллектуальное, языковое расстройство и не обусловлена неполноценностью слухового восприятия (гнозиса). Г. Хэд пишет: «Никто до конца не понял, насколько позиция П. Мари совпадает с концепцией Х. Джексона». Этот факт не оценен по достоинству и в наше время.

По мнению К. Вернике, последствия выпадения части тоншкалы при сенсорной афазии проявляются в превращении речевых звуков в нечленораздельные шумы, подобные шуму листвы или шорохам, и в результате этого пациенты не понимают речь. Следовательно, К. Вернике допускал, что симптомы слуховой агнозии могут служить причиной нарушения понимания речи. Однако П. Мари упорно утверждал, что это не так. Он настаивал на том, что неполноценность визуального или слухового аспекта восприятия слов не приводит к афазии, при которой пациент наряду с нарушениями понимания слов и устной речи демонстрирует большую или меньшую неспособность читать, писать, решать арифметические задачи и выполнять другие действия. Г. Хэд назвал П. Мари иконоборцем, подчеркнув тем самым непоколебимость его убеждений и горячность, с которой он их отстаивал. Наиболее острой и, соответственно, вызывающей бурю дискуссий, была та часть воззрений П. Мари, согласно которой существует только одна афазия – сенсорная, а та, которая считается моторной, представляет собой сочетание сенсорной афазии и анартрии. Последнюю П. Мари отождествлял с любыми произносительными нарушениями, включая артикуляционную апраксию. Для исследователей того времени, констатирует Г. Хэд, «не было ничего более шокирующего, чем утверждение П. Мари, что третья лобная извилина не играет никакой роли в возникновении афазии» и что моторной афазии не существует. Это