Музеи жестокости. Бенинские бронзы, колониальное насилие и культурная реституция - Дэн Хикс
Благодаря переносу этой враждебности на предмет даже мертвые могут стать злыми врагами. В своей книге «Тотем и табу» психоаналитик Зигмунд Фрейд писал о «проецировании их порочных импульсов на демонов» – в форме «анимизма» и веры в амулеты, – является частью Weltanschauung (мировоззрения) так называемых первобытных людей[106], что, несомненно, представляет собой апогей колониальной проекции. Однако нам следует задержаться на национальных проекциях милитаристского колониализма: нарциссизме британской идеологии милитаристского коммерческого империализма с его новыми стандартами интеллекта, военной пропагандой и пиаре в средствах массовой информации. При этом такие агентства, как Reuters, и газеты играют ключевую роль в глобальном распространении корпоративного колониализма[107], используя ключевую стратегию, которая заключается в постоянном переходе от сильного класса к слабому для создания при помощи средств массовой информации образа белых жертв. Именно эта патология лежит в основе идеи «карательной экспедиции» – ловкий прием, который привел к актам насилия, осуществляемым в коммерческих интересах по отношению к народам Африки, в конце викторианской и эдвардианской эпох, а также появлению в британских музеях массы награбленных ценностей. Логика здесь вполне проста: сначала появляются известия о мнимом оскорблении или нарушении, после чего со стороны предполагаемой жертвы начинается борьба против варварства, хотя в реальности именно жертва является агрессором. Чарльз Колвелл в пояснении к книге «Маленькие войны» (Small Wars), опубликованной в 1896 году, прямо писал, что целью таких кампаний «является наказание за оскорбление или месть за совершенное преступление», чтобы «покарать людей, которые нанесли оскорбление», как поступали, например, британцы в Макдале в 1868 году или во время войны с государством Ашанти в 1874-м, а также французы в Дагомее в 1892 году. Все эти кампании обычно проводились «ради тайных политических целей или для установления порядка в какой-либо далекой стране – фактически это были войны, продиктованные целесообразностью»[108].
Сообщение об инциденте с Филлипсом помогло британцам найти оправдание бенинской экспедиции в газете The Graphic за 16 января 1897 года: «Африка поистине может называться “могилой белого человека”. Не успело стихнуть эхо роковой битвы на востоке и юге, как трагедия на западном побережье открыла новую главу книги туземного коварства и людских потерь. Мирная британская миссия из Протектората побережья Нигера отправилась в путь для переговоров с королем Бенина, но вскоре ее участники подверглись коварному нападению и, насколько известно на сегодняшний день, были жестоко убиты».
В своей книге о разграблении Бенина, написанной в 1897 году, Алан Буасрагон высказывал похожие мысли, приведя слова, якобы произнесенные неизвестным британским солдатом: «Потери, понесенные британским народом за последние 60 лет, гибель множества отважных солдат, матросов и гражданских лиц в славной борьбе за спасение туземных народов Западной Африки от ужасов человеческих жертвоприношений, каннибализма и мук идолопоклонства должны навечно остаться предметом сожаления и скорби для всех нас»[109].
В заглавии этой книги, поспешно опубликованной сразу же после британского нападения, командующий Бэкон, сотрудник разведывательной службы экспедиции, популяризовал название государства Бенин, впервые использованное Бёртоном, полностью исказив его и превратив в «Город крови»[110]. Тот же источник использовал доктор Генри Огг Форбс, директор Открытого музея Ливерпуля, написавший в 1898 году, что бенинские бронзы «могут, как заметил командующий Бэкон, являться трофеями военной кампании, хранившимися в качестве амулетов»[111]. Впоследствии все это превратилось в оправдание насилия, представленное правительству и широкой публике: «Помимо извлечения коммерческой прибыли, весьма желательно свержение правителя-идолопоклонника, чтобы покончить с убийствами, ежегодно совершаемыми по его приказу»[112].
Посредством ловких манипуляций, распространяемых британскими газетами при помощи Бэкона, Флоры Шоу и других, идеологи милитаристского колониализма стали обвинять своих врагов в преступлениях империалистов. Ключевым фактором стал запрет работорговли в 1807 году и углубление кризиса белых вследствие эмансипации рабов в карибских колониях в 1838 году. К концу XIX века в африканских коронных колониях, таких как Лагос, а также протекторатах, например Протекторате побережья Нигера, усилилась борьба за отмену института рабства: и действительно, рабство и работорговля, существовавшие в британском протекторате, стали ключевыми факторами для лоббирования разграбления Бенина в 1897 году, а обещания дать свободу рабам использовались для строительства нового социального порядка после военной экспедиции[113]. По мере изменения статуса темнокожих африканцев, прежде являвшихся объектами грабежа, продажи в рабство и насильственного переселения, появилась потребность в новой расовой идеологии для оправдания проекта европейского колониализма в Африке.
Именно на этом фоне появились обвинения, главное из которых заключалось в том, что африканцы сами виноваты в рабстве. Если на миг забыть о европейской трансформации масштабов, природы и ужасов западноафриканских вековых институтов рабства благодаря трехсторонней торговле и плантационному хозяйству, когда в Новый Свет было переправлено 12,5 миллиона рабов, борьба за отмену рабства превратилась в свидетельство нравственного вырождения африканцев. Теперь, когда Британия начала им противостоять, морские операции так называемой гуманитарной эскадры для подавления работорговли претерпели значительные изменения, которые можно характеризовать как «затягивание военной операции».
Канонерские лодки, используемые для борьбы с работорговцами, стали играть важную роль в коммерции: вначале с их помощью защищали торговцев, которые занимались «законными коммерческими операциями», пришедшими на смену работорговле, то есть меновой торговлей джином, оружием, табаком и хлопчатобумажными товарами в обмен на слоновую кость и пальмовое масло, а после 1885 года протекторат и компания навязали местным жителям новую систему пошлин и тарифов. Пример разрешения торгового спора на побережье реки Бенин в 1860 году привел торговец У. Ф. Брей:
«Все местные города расположены на берегах мелких рек, недоступных для навигации, а их берега представляют собой неприступную стену мангровых деревьев. Таким образом, эти люди, никогда не видевшие военного корабля, полагали, что им достаточно спрятаться в своих жилищах, чтобы оказаться вне зоны поражения. Однако торговцам были известны все недостатки этих деревень, и вскоре одну из них обстреляли и уничтожили при помощи канонерских лодок, с которых выпускали снаряды поверх деревьев. Это вынудило туземцев принять условия соглашения»[114].
К 1890-м годам идеология проецирования продолжала развиваться, превратившись в нечто большее, чем пропаганда – в систему убеждений в белом превосходстве. Если раньше неоимпериалисты использовали в своих целях общественные настроения людей, выступавших за отмену рабства, то теперь они начали обвинять в империализме правителей и вождей. Те, кто грабил королевские дворцы и святилища, утверждали, что все награбленное ими уже было ранее украдено самими африканцами, а черепа предков являлись военными трофеями охотников за головами, позднее увековеченные в бронзовых головах. Военные моряки безжалостно обстреливали местные деревни во имя борьбы с империализмом. Разрушение святилищ и строений велось ради