Книга Пассажей - Вальтер Беньямин
[I 1 a, 4]
О мечтательном, возможно, восточном интерьере: «Всё здесь мечтает о нежданном счастье, всё хочет заполучить одним махом то, что в мирные и работящие времена требовало полной жизненной самоотдачи. Выдумки поэтов охотно обещают внезапные метаморфозы обыденного существования, всё бредит о маркизах, принцессах, о чудесах „Тысячи и одной ночи“. Это опиумное опьянение, охватившее всю нацию. От этого промышленность испортилась даже сильнее, чем поэзия. Промышленность породила биржевые аферы, эксплуатацию всевозможных вещей ради искусственного формирования потребностей <…> и дивидендов». Karl Gutzkow. Briefe aus Paris. S. 93 [712].
[I 1 a, 5]
«Пока искусство погружается в интимизм <…>, промышленность шагает вперед». Octave Mirbeau. Figaro, 1889 (ср.: Encyclopédie d’architecture. P. 92 [713]).
[I 1a, 6]
О выставке 1867 года [714]: «Эти высокие галереи, протянувшиеся на километр, отличались несомненным размахом. Шум механизмов не умолкал в них. Не стоит забывать, что на празднества, которыми особенно славилась эта выставка, сюда еще cъезжались в каретах, запряженных восьмеркой лошадей. Как и в обустройстве современных помещений, люди ухитрялись скрадывать 25-метровую высоту этих галерей с помощью встроенных сооружений, похожих на мебель, и смягчать строгость конструкции. Люди пугались собственных размеров». Sigfried Giedion. Bauen in Frankreich. S. 43 [715].
[I 1a, 7]
При буржуазии города, как и мебель, сохраняют характер фортификационных сооружений: «До этого момента укрепленный город представлял собой то ограничение, которое всё время парализовало городское планирование». Le Corbusier. Urbanisme. P. 249 [716].
[I 1a, 8]
Старинное соответствие между конструкцией дома и шкафа принимает новый оборот благодаря использованию вставок в виде овальных стекол в дверцах шкафов. С каких пор они вошли в обиход? Существовала ли такая практика и во Франции?
[I 1a, 9]
Буржуазный паша в воображении современников – Эжен Сю. У него был замок в Солони. В нем он якобы держал гарем цветных женщин. После его смерти ходила легенда, что его отравили иезуиты.
[I 2, 1]
Гуцков сообщает, что выставочные павильоны полны восточных сцен, призванных воодушевить темой Алжира.
[I 2, 2]
Об идеале «обособленности». «Всё тяготеет к витиеватости, изгибу и замысловатому завиванию. Но читатель может сразу и не заметить, что обособленность проявляется и в том, как расставлены и разложены вещи, – и это возвращает нас к рыцарю. / Ковер на переднем плане лежит по диагонали, наискось. Стулья впереди тоже расставлены по диагонали, наискось. Конечно, это может быть совпадением. Но если мы наблюдаем эту тенденцию располагать предметы по диагонали и наискось на каждом шагу, во всех жилищах всех сословий и классов – а мы наблюдаем ее, – то это не может быть случайностью. <…> Прежде всего, размещение предметов по диагонали, наискось, обособляет их. Опять же в буквальном смысле. Предмет, в данном случае ковер, будучи расположен под углом, выделяется из общей картины. <…> Однако более глубокая причина всего этого кроется скорее в бессознательном стремлении к сохранению боевой и оборонительной позиции. / Для того чтобы защитить клочок своей земли, целесообразно стоять по диагонали, потому что это позволяет получить свободный обзор с двух сторон. Именно поэтому бастионы крепости строятся в форме выступающих углов. <…> И не напоминает ли нам ковер своим положением такой бастион? / Подобно тому как рыцарь, предвидя атаку, занимает позицию a parte, чтобы иметь возможность совершать выпады как влево, так и вправо, так и безобидный буржуа спустя века расставляет свои предметы искусства – именно таким образом, чтобы каждый из них, едва выдвинувшись вперед, был окружен валом и рвом. Значит, он в самом деле вооруженный горожанин». Adolf Behne. Neues Wohnen – Neues Bauen. S. 45–48 [717]. Поясняя, но не слишком всерьез, автор замечает: «Господа, которые могли позволить себе виллу, хотели обозначить свой более высокий статус. Что могло быть проще, чем заимствовать феодальные, рыцарские формы» (ibid. S. 42). Более универсально замечание Лукача о том, что для буржуазии с точки зрения философии истории характерно, что ее новый противник, пролетариат, вступил на поле боя еще до того, как был побежден старый – феодализм. И с этим противником не будет покончено никогда.
[I 2, 3]
Морис Баррес сказал о Прусте: «персидский поэт в каморке консьержа». Мог ли первым человеком, разгадавшим загадку интерьера прошлого века, стать кто-то другой? Фраза приводится в книге Жака-Эмиля Бланша – Jacques-Emile Blanche. Mes modèles. P. 117 [718].
[I 2, 4]
Объявление, опубликованное в газетах: «Мсье Виртц предлагает бесплатно изготовить картины для любителей живописи, которые, обладая полотнами Рубенса или Рафаэля – подлинниками, захотят повесить его творения в пандан к имеющимся у них шедеврам». Antoine Joseph Wiertz. Œuvres littéraires. P. 335 [719].
[I 2, 5]
Интерьер XIX века. Комната маскируется, примеряя, словно манящее существо, костюмы различных настроений. Самодовольный филистер, видимо, должен испытывать смутное чувство, что по соседству c его комнатой могли разворачиваться такие события, как императорская коронация Карла Великого, убийство Генриха IV, подписание Верденского договора, свадьба Оттона и Феофано. В конце концов, вещи – всего лишь манекены и даже великие моменты мировой истории – лишь облачения, под которыми они обмениваются понимающими взглядами с Ничто, с низменным и банальным. Подобный нигилизм – это сущностное ядро буржуазного уюта; настроение, которое в гашишном опьянении сгущается в сатанинское удовлетворение, сатанинское знание, сатанинское спокойствие, но при этом и показывает, как интерьер того времени сам по себе располагал к опьянению и погружению в мир грез. Кстати, это настроение предполагает неприятие открытого, так сказать, уранического воздушного пространства, что проливает новый свет на экстравагантность искусства обойщиков того периода. Жить в таких интерьерах означало быть затканным, плотно вплетенным в паутину, на которой беспорядочно, как высосанные тела насекомых, развешены мировые события. Выбираться из этой пещеры не хотелось.
[I 2, 6]
Из моего второго эксперимента с гашишем. Лестница в ателье Шарлотты Жоэль. Я сказал: «Строение, пригодное разве что для восковых фигур. Я могу вылепить из него что угодно; могу упаковать сюда всего Пискатора [720]. У меня есть возможность менять освещение с помощью маленьких рычажков. Я могу превратить дом Гёте в лондонский оперный театр. Могу вычитать из него всю историю мира. В этом помещении меня озаряет понимание, почему я коллекционирую низкопробные картинки. В комнате можно увидеть всё: сыновей Карла III и всё, чего ни пожелаете».
[I 2a, 1]
«Воротники с зубчатыми краями и рукава-буфф <…>, которые по недоразумению принимали за старинный наряд аристократичных дам». Jacob Falke. Geschichte des modernen Geschmacks
Ознакомительная версия. Доступно 74 из 370 стр.