Страсти и человеческий выбор - Дубинская В.В.
Так проходил весь диспут. Я вставал и присаживался, вставал и присаживался. Есенин, засунув четыре пальца в рот, пытался пересвистать примерно две тысячи человек. Шершеневич философски выпускал изо рта дым классическими кольцами, а Рюрик Ивнев лорнировал переполненные хоры и партер.
Я не мог не улыбнуться, вспомнив его четверостишие, модное накануне революции:
Я выхожу из вагона
И лорнирую неизвестную местность.
А со мной – всегдашняя бонна –
Моя будущая известность.
Докурив папиросу, Шершеневич кисло сказал:
– «Разгром» не состоялся.
Нашего блестящего Цицерона это слегка огорчило. Надо было утешить его.
– Не горюй, Дима. Мы сразу объявим второй диспут. В Большом зале консерватории.
– Правильно. Другого выхода нет.
На этот раз на афишах стояло: «МЫ – ЕГО!» (то есть Мейерхольда). Мелкой рысцой на доисторическом извозчике подъехал мастер к зданию на Никитской. Рядом с ним гордо сидела Зинаида Райх. Брошенная Есениным, она стала женой вождя «Левого фронта», который в спешном порядке делал из этой скромной совслужащей знаменитую актрису.
– А где же свистуны? – удивленно спросил я у нашего администратора. – Где левая армия под красными штанами?
– Сегодня у него в театре идет спектакль. Занята почти вся труппа, – со счастливым видом отвечал степенный администратор. – Нам повезло, Анатолий Борисович.
– Великолепно!
Бедный Мейерхольд левой рукой прикрывал от ветра перевязанную щеку, а правой отстегивал облезлую полость.
– У Всеволода Эмильевича флюс. Очень болят зубы, – грустно сообщил мне угодливо-вертлявый рецензентик из мейерхольдовского лагеря.
– Вот так камуфлет! Ну как же его драконить! Такого несчастного с флюсом?
Шерешеневич, как Анатэма в МХАТе, вскинул правую бровь:
– Очередной балаган, Толя. Головой ручаюсь, никакого флюса у него нет. А вот актер он все-таки замечательный!
Администратор кивнул:
– На жалость берет. Не столько вас, друзья мои, сколько публику. Расчет тонкий, психологический.
Купив билеты у перекупщика, Мейерхольд расслабленной походкой больного старика вошел в зал, тяжело опираясь на руку Зинаиды Райх.
– А ну-ка, Боря, – сказал я своему приятелю Глубоковскому, – сорви ненароком черную тряпицу с его физиономии.
– Есть!
И через несколько минут он уже победоносно ею помахивал. Само собою, никакого флюса у Мейерхольда и в помине не было.
– Можно начинать? – осведомился степенный администратор. – Всеволоду Эмильевичу «фокус не удалси».
– Начинайте.
Заложив руки за спину, администратор вышел на сцену и с профессорской важностью произнес: