Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер
Большевики не сомневались насчет близости общественного подъема в Европе. Но они стали задумываться, идет ли дорога к миру через революцию или, наоборот, дорога к революции идет через мир. В первом случае конец войне положит революция. Во втором русской революции придется пока что договариваться с капиталистическими властями. Только время могло показать, в какую сторону движутся события и в какой мере революционный импульс из России определяет или не определяет их направление. До сих пор прощупывание не давало ясных результатов. Нет сомнений, что пролетариат Германии и Австрии неспокоен, но о чем это говорит — о близящемся крахе врага или о кризисе отдаленного будущего? Мирные делегации центральных держав выказали странную готовность к уступкам. Может быть, их позиция отражала отчаянное положение центральных держав, а может быть, и прятала ловушку. С другой стороны, враждебность Антанты на миг как будто ослабла. Союзные страны еще отказывались признавать Советы, но в начале декабря согласились обменяться дипломатическими привилегиями, которые обычно предоставляются признанным правительствам. Советским дипломатическим курьерам разрешили совершать поездки между Россией и Западной Европой, страны взаимно признали дипломатические паспорта, Чичерина наконец освободили из заключения, и он вернулся в Россию, а Троцкий обменялся дипломатическими визитами с некоторыми западными послами. Может быть, Антанта передумала насчет мира? Принимая желаемое за действительное, «Правда» со слов Троцкого называла эти события «симптомом, указывающим на возможность общего перемирия и общего мира».
То, что он делал такие далеко идущие выводы всего лишь из тонкостей дипломатической игры, объясняется ошибочным пониманием стратегических перспектив. Вначале, когда правительства и генеральные штабы не сомневались в скором завершении военных действий, он верно предсказал затяжной характер окопной войны. Он склонялся к той мысли, что ни одной стороне не удастся выйти из тупика, возникшего из-за равновесия противостоящих сил. События трех с лишним лет с такой удивительной точностью совпали с его прогнозом, что Троцкий не желал отказываться от него и сейчас, когда предпосылки для прежних выводов почти исчезли. В войну вступили Соединенные Штаты. Но это не заставило Троцкого изменить мнение; и после революции, как и до нее, он повторял, что ни один из враждующих лагерей не имеет шанса победить. Из этого жесткого допущения, казалось бы, логично следовало, что в конечном итоге воюющие страны могут понять тщетность дальнейшего кровопролития, признать, что зашли в тупик, и согласиться на мирные переговоры. Такой ход рассуждений заставил Троцкого сделать поспешный вывод о грядущем «всеобщем перемирии и всеобщем мире».
Но одновременно большевики опасались, что Антанта заключит сепаратный мир с Германией и Австрией и вместе с ними нанесет удар по русской революции. Чаще всех это опасение озвучивал Ленин, и в публичных речах, и в частных беседах. Когда вскрылась внутренняя история войны, она показала, что его страхи имели под собой основание. Австрия и Германия неоднократно и тайно, вместе и порознь прощупывали своих западных врагов на предмет мира. В правящих кругах Франции и Великобритании нарастал страх перед революцией, и нельзя было исключать возможности примирения между Антантой и центральными державами, примирения, подсказанного страхом. Это была не реальная, а лишь потенциальная угроза, но ее хватило, чтобы убедить Ленина, что только сепаратный мир на Востоке может предупредить сепаратный мир на Западе.
Подводя итог вышеизложенному, можно сказать, что большевики запутались в нескольких сложных дилеммах. Они должны были решить, могут ли они позволить себе ждать заключения мира, пока не распространится революция, или нужно попробовать распространить революцию, заключив мир? Если дорога к европейской революции ведет через мир, всеобщий ли это мир или сепаратный? И если условия сепаратного мира окажутся слишком тяжкими и унизительными и потому неприемлемыми, то смогут ли они вести революционную войну против Германии? Если Россия будет втянута в войну, могут ли большевики в принципе принимать помощь от Антанты? И захочет ли Антанта им помогать? Если нет, надо ли добиваться сепаратного мира любой ценой? Или, может быть, есть другой способ спастись от этих проблем?
8 декабря, за день до торжественного открытия мирных переговоров в Брест-Литовске, Троцкий выступил с речью на объединенном заседании Совнаркома, ЦИКа, Петроградского Совета, городской думы, профессиональных и рабочих организаций. Это была одна из самых его замечательных речей, не только из-за ее непревзойденных ораторских достоинств и возвышенного революционно-гуманистического духа, но и потому, что в ней звучали отголоски его внутренней борьбы.
«Поистине, эта война показала, как могуществен человек, сколько неслыханных страданий он в состоянии перенести, но эта же война показывает, сколько варварства еще сохранилось в современном человеке.. Человек — царь природы — сидит в этих бойницах, высматривает в них через глазки, как в тюремной камере, другого человека, как будущую свою добычу... Так глубоко упало человечество в этой войне. Становится обидно за человека, за его плоть, за его дух, за его кровь, когда представляешь себе, что люди, прошедшие через длинный ряд культурных этапов, — христианство, абсолютизм и парламентаризм, — люди, вскормившие идеи социализма, как жалкие рабы, из-под палки господствующих классов, убивают друг друга. И если бы эта война закончилась тем, что люди вновь вернулись бы в свои стойла и стали бы подбирать те жалкие крохи, которые им бросает буржуазия, если бы эта война закончилась торжеством империализма, то человечество не стоило бы тех страданий и той огромной работы мысли, которые оно вынесло в течение тысячелетий. Но этого не будет, этого не должно быть!..
Русский народ, восставший на земле жандарма Европы, заявит, что со своими братьями, стоящими под ружьем... он хочет говорить не голосом пушек, а языком международной солидарности трудящихся всех стран... Этот факт не может изгладиться из сознания страдающих от тяжкого ига войны народных масс всех стран, и раньше или позже эти массы услышат наш голос, придут к нам, протянут нам руку помощи. Но если бы даже допустить, что враги народа нас победят, что мы погибнем... все же память о нас будет переходить из рода в род и будить наших детей на новую борьбу. Конечно, наше положение было бы много лучше, если бы народы Европы восстали вместе с нами, и нам пришлось бы разговаривать не с генералом Гофманом и графом Чернином, а с Либкнехтом, Кларой Цеткин, Розой Люксембург и другими. Но этого еще нет, и ответственность за это не может быть возложена на нас.