Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер
На все это оставалось очень мало времени. Еще до конца года Сталин приступил к высылке оппозиционеров. Однако безжалостный режиссер будущих кровавых чисток все еще проявлял странную озабоченность своим алиби и соблюдением приличий. Он старался избежать скандала в случае неприкрытой и насильственной высылки и пытался так организовать изгнание своих врагов, чтобы оно выглядело как добровольный отъезд. От имени ЦК он предлагал ведущим троцкистам незначительные административные должности в отдаленных уголках громадной страны: сам Троцкий должен был «по собственной воле» отправиться в Астрахань, на Каспийское море. В начале января 1928 года Раковский и Радек, делегированные оппозицией, и Орджоникидзе, с другой стороны, приступили к фантастическому торгу по поводу этих предложений. Радек и Раковский протестовали против назначения Троцкого в Астрахань, заявляя, что его организм, истощенный малярией, не выдержит жаркого и влажного климата прикаспийского порта. Все игры сразу же закончились, как только Троцкий и его друзья заявили, что готовы к назначению на любую должность в провинции при условии, что это не станет лишь предлогом к высылке, что каждое назначение будет согласовано с оппозицией и что при этих назначениях будут учтены требования здоровья и безопасности соответствующих лиц и их семей.
3 января, пока торг еще продолжался, Троцкий был вызван в ГПУ, но проигнорировал повестку. На этом фарс завершился. Несколько дней спустя, 12 января, ГПУ сообщило Троцкому, что согласно статье 58-й Уголовного кодекса, т. е. по обвинению в контрреволюционной деятельности, он будет сослан в Алма-Ату — город в Туркестане, поблизости от китайской границы. Датой высылки объявлялось 16 января.
О последних днях Троцкого в Москве оставили свои воспоминания два автора — один совершенно посторонний человек, другой — троцкист. Первым был Пауль Шеффер, корреспондент «Берлинер тагеблатт», взявший у Троцкого интервью 15 января. С первого взгляда он не заметил никаких признаков слежки за Троцким (можно предположить, что у немецкого журналиста был недостаточно наметанный глаз, чтобы замечать такие признаки). Он подметил возбуждение в доме у Троцкого — постоянно приходили, уходили и прощались люди, которым тоже предстояла высылка, паковались вещи для долгого путешествия. «Во всех коридорах и проходах лежали штабеля книг и снова книг — пища революции, подобно тому как бычья кровь была пищей спартанцев». На этом фоне Шеффер описывает и самого хозяина: «Чуть ниже среднего роста, с очень нежной кожей, желтоватым цветом лица и голубыми, но не крупными глазами, которые порой смотрят очень дружелюбно, а в иные моменты метают молнии и становятся чрезвычайно повелительными; на большом оживленном лице отражаются сила и величие мысли; непропорционально маленький рот; изящная, мягкая, женственная рука. Этот человек, на голом месте создававший армии и наполнявший неразвитых рабочих и крестьян своим энтузиазмом, поднимая их на высоты, недоступные их пониманию... сперва кажется застенчивым, слегка смущенным... может быть, именно поэтому он обладает такой привлекательностью».
В течение всего интервью Троцкий, соблюдая вежливость, все же держался настороже, радуясь возможности выступить публично, но чрезвычайно сдержанно излагая буржуазному журналисту свою точку зрения по внутренним вопросам. Ни единого упоминания о противниках, ни жалоб, ни полемических высказываний. Лишь один раз разговор коснулся внутрипартийных дел, когда интервьюер заметил, что Ллойд Джордж предсказывал Троцкому «наполеоновское будущее». Таким образом, Шеффер пытался затронуть тему ссылки, планов Троцкого на будущее и т. д., однако Троцкий воспринял это сравнение по-иному. «Странно себе представить, — ответил он не без улыбки, — что именно я положу конец революции. Это не первая из ошибок Ллойд Джорджа». Что характерно, сравнение с Наполеоном натолкнуло Троцкого не на очевидную и поверхностную параллель между концом их политической карьеры в изгнании, а на столь ненавистную Троцкому политическую идею бонапартизма как наследника термидора. Общественные проблемы для него всегда стояли выше личных («Вам постоянно напоминают, — замечает Шеффер, — что этот человек в первую очередь боец» ). Троцкий говорил в основном об упадке капитализма и перспективах революции в Европе, с которыми всегда связывал будущее большевистской России. «Речь Троцкого быстро переходит с разговорного тона на ораторский и взмывает ввысь; взлеты и падения мировой революции он иллюстрирует красивыми плавными жестами». Дискуссию прерывает товарищ, в тот же вечер отправляющийся в ссылку и все-таки пришедший спросить, не может ли он что-нибудь сделать для Троцкого. «Лицо Троцкого с маленькими вздернутыми усиками покрывается множеством веселых морщинок: «Вы же уезжаете сегодня, верно?» Как любитель споров и иронии он никогда не упустит возможности... Юмор непоколебимого борца по-прежнему незамутнен». На прощание Троцкий пригласил Шеффера посетить его в Алма-Ате.
В отличие от Шеффера Серж пишет, что Троцкого «день и ночь стерегут товарищи, за которыми, в свою очередь, следят филеры». Агенты ГПУ на мотоциклах фиксируют все приезжающие и отъезжающие машины.
«Я поднялся по черной лестнице... Тот, кого между собой мы с преданным почтением называли «Стариком», как прежде звали Ленина, работает в маленькой комнатке, выходящей на двор; вся ее обстановка — походная кровать и стол... Одетый в потрепанный френч, с почти поседевшей гривой волос, с болезненным лицом, деятельный и величавый, он и в этой клетке сохраняет свою упрямую энергию. В соседней комнате печатают только что надиктованные им послания. В столовой принимают товарищей, приезжающих со всех уголков страны, — он поспешно беседует с ними в промежутках между телефонными звонками. Всех могут арестовать в любой момент — и что дальше? Никто не знает... но все торопятся воспользоваться этими последними часами, потому что других явно не будет».
День 16 января, заполненный совещаниями, инструкциями, новыми прощаниями и последними приготовлениями к путешествию, прошел как в лихорадке. Час отбытия был назначен на 10 вечера. Вечером вся семья, обессиленная и напряженная, уселась в ожидании агентов ГПУ. Назначенное время прошло, но те не появлялись. Семья терялась в догадках, пока из ГПУ Троцкому без всяких объяснений не сообщили по телефону, что его отъезд отложен на два дня. Дальнейшие догадки прервало появление крайне возбужденных Раковского и других друзей. Они прибыли с вокзала, где собрались тысячи человек, чтобы попрощаться с Троцким. У поезда, в который он должен был сесть, прошла бурная демонстрация. Многие ложились на рельсы, поклявшись, что не пропустят поезд. Милиция пыталась растащить их