Путь Строителя 17 - Алексей Ковтунов
Точно же! Мелкое зудящее дело, которое я никак не мог вспомнить, всплыло целиком, и звали его Бертольд. Я ведь обещал ему ответ, а решение готово еще со вчерашнего вечера, отказ, и бежать с ним наперегонки к карете я не собирался. Вот и вся разгадка, важным его считали все, кроме меня, потому голова его и выкинула.
— Совсем вылетело, — виновато улыбнулся я.
— Вылетело у него, — Ролт покачал головой, а осуждения в этом не слышалось ни на грош, скорее уж зависть. — Это же Вильмары, парень. Люди крайне злопамятные и обидчивые, я на их гильдию всю жизнь работаю, насмотрелся. Но платят исправно, потому и терплю. Ну так что, пойдешь ему отвечать?
— Да мы тут как раз заливку заканчиваем, — я оглянулся на бочку, которую подкатывали к последней секции. — Мне сейчас никак не отойти. Он сколько еще подождет?
— Нисколько, — вздохнул старик и поскреб подбородок. — Натоптался уже, и вид у него скверный, совсем злой. Ладно, тогда сделаем так. Меня он за тобой не посылал, я сам спросить пошел. Раз не идешь, значит и не надо, а меня ты сегодня не видел.
— Не видел кого? — уточнил я, и Ролт одобрительно хмыкнул.
— А ты, если надумаешь, к нам заезжай, — я подмигнул ему и повел рукой на плиту. — Десять человекодней все равно проиграешь, заодно и отработаешь, а остальные у нас оплачиваются неплохо. Так что надоест над старым уставом сидеть, милости прошу. И вот, будешь лить лучше южан.
— Научишь, что ли? — старик оглядел меня с подозрением, ловушку искал. — Вот так просто возьмешь и выдашь секрет?
— И научу, и покажу, мне не жалко. Секрет там один, головой работать.
— Дурак ты, — с большим уважением подытожил Ролт и зашагал прочь, но у края площадки обернулся и погрозил мне пальцем. — Весной приеду! Реку твою смотреть и колеса эти твои дурные. Готовься!
— Жду! — помахал я вслед, а когда гильдейский отошел подальше, добавил тихо, для себя. — Сдается мне, весны ждать не придется, сам приедешь, и куда раньше.
Фундамент залили полностью, Уль прошелся вдоль плиты, сверился с маяками и остался доволен, а я как раз прикидывал, сколько ей выстаиваться, когда со стороны дороги долетел скрип осей вперемешку с конским ржанием.
От деревни уходили кареты. В первой уезжали Лоран с задержанными, а с ними сопроводительный пакет и письмо со значком, про которые мне знать не положено, но я знаю. Следом блестела лаком господская карета Бертольда, и даже отсюда она смотрелась обиженной.
А за каретами снималась с места и армия, большая ее часть, что вполне ожидаемо и все равно нелогично. Пустота идет, каждый солдат сейчас на счету, а их снимают. Сидели тут, харчи ели, когда были не нужны, а как по-настоящему пригодились, так сразу в поход. Север оголяют, и кому это надо, и зачем, вопрос хороший, только нутром чую, что не к добру.
* * *
Кареты уходили на юг, и с гребня стены дорога просматривалась далеко, до самого поворота у леса. Первой шла дознавательская с решеткой на заднем окошке, за ней покачивалась лакированная господская, а следом вытягивались в колонну армейские повозки, и конца этой веренице пока не предвиделось. Поле пустело на глазах, от лагеря темнели вытоптанные плеши да пятна кострищ, и пыль за обозом поднялась столбом, оседать раньше вечера она явно не собиралась.
Корш стоял у парапета и смотрел вслед. Рука сама потянулась за пазуху, где столько лет жил значок, наткнулась на гладкую ткань и вернулась на прежнее место. Всё сдано до последнего листа, у дознания и на собственное увольнение положена отчетность, и исполнена она образцово. Формально он пока числится в ведомстве, отпустить особого дознавателя вправе только король, а бумага дойдет до него недели через две, и это в лучшем случае. Но себя не обманешь, служба закончилась утром, когда письмо и значок легли в ладони Лорана.
Дознание было смыслом его жизни, тут нечего юлить даже перед собой. В столице криво почти всё, от мостовых до совести, отчеты там переписываются задним числом, а очевидцы к утру вспоминают события наоборот. Министры меняются, кривизна остается. Путь Порядка жег его за всё это без передышки, зато в разъездах, в живом деле, дышалось легче, и какое бы безобразие ни творилось наверху, он находил в службе отдушину, ради которой стоило подниматься с постели.
Воевать приходилось не только с преступниками, с ними как раз было понятнее всего, они хотя бы не прикрывались уставом. Добрую долю сил съедали свои, подчиненные, торговавшие протоколами, и начальство, у которого эти протоколы терялись в подходящий момент. Тридцать лет на два фронта, и он устал. Признаться в этом оказалось проще, чем он думал, всему на свете однажды приходит конец, и службе тоже.
Лоран вспоминался без злости. Пришел в дознание совсем юнцом, глазастый, упрямый, уложения зубрил ночами и вышел первым по выпуску, а главное, был честным до неудобства, каждую бумагу выверял, каждого свидетеля дослушивал, даже когда этого не требовал никто. Купили? Нет, в подкуп Корш не верит. Деньгами такого не взять, недаром он ставил на парня все последние годы. А вот страхом взять можно. Запугали, тут и гадать нечего, и когда большой род вежливо справляется о здоровье матери, любые инструкции перестают работать.
Увы, рыба гниет с головы, и дознание не исключение. Приказ он перечитал дважды, слог ровный, ни одной лишней буквы. Дело передать, дознавателя отстранить. Материалы господин министр берет под личный контроль, и в переводе с канцелярского это означает, что бумаги лягут в нужный стол и из него уже не выйдут.
Предательство сидит не в Северане и не в проезжей карете, а наверху, в высоком кабинете с мягкими креслами, и бороться старыми методами смысла нет, рапорты и жалобы поедут туда же. Вот только можно придумать и новые, и чем дольше Корш крутил эту мысль, тем меньше в ней слышалось стариковского упрямства.
Да и что ему теперь столица? Дома как такового там нет, комната, где он ночевал между командировками, не в счет, родни не осталось тоже. Выходит, держала его одна служба, а она пылит сейчас по дороге на юг вместе с опечатанными конвертами.
Кареты тем временем доползли до поворота и одна за другой канули за лес, а мысли всё тяжелели.