Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер

накопления, были выкованы в 1920-х годах и ждали своего применения. Их выковка осуществлялась не в ходе сознательной и продуманной подготовки к грядущим задачам, а в результате непредумышленной внутрипартийной борьбы, которая превратила большевистскую монополию на власть в сталинскую монополию. Однако если автократия и монолитная дисциплина создают, как сказал бы марксист, политическую надстройку первоначального социалистического накопления, они также находят в ней частичное самооправдание. Приверженцы Сталина могли утверждать, что без автократии и монолитной дисциплины невозможно было осуществить это накопление в таких масштабах. Попросту говоря, из длительной борьбы большевистских фракций выросло «твердое руководство» Сталина, которое, возможно, было целью его стремлений само по себе. Захватив власть, Сталин воспользовался ею для индустриализации Советского Союза, коллективизации сельского хозяйства и полного преобразования страны, а затем стал ссылаться на то, как применил свое «твердое руководство», с целью оправдаться.

Троцкий отвергал самооправдательные претензии Сталина и продолжал обличать своего противника как «узурпатора-бонапартиста», но был вынужден признать «позитивные и прогрессивные» стороны сталинской «второй революции» и рассматривать их как частичную реализацию собственной программы. Как мы помним, он уже сравнивал свою собственную судьбу и судьбу оппозиции с участью парижских коммунаров, которые не сумели в 1871 году довести пролетарскую революцию до конца, но тем не менее предотвратили реставрацию монархизма, и в поражении одержав победу. Великое преобразование Советского Союза в 1930-х годах стало победой Троцкого в поражении. Но коммунары не примирились с Третьей республикой — буржуазной республикой, которая была установлена отчасти благодаря их борьбе. Они оставались ее врагами. Точно так же и Троцкий никогда не примирился с бюрократической второй революцией; в борьбе с ней он призывал к самоутверждению трудящихся классов в пролетарском государстве и к свободе мысли при социализме. Вследствие этого Троцкий был обречен на политическое одиночество, поскольку слишком многие из его ближайших сторонников позволяли себе — отчасти из-за разочарования и усталости, отчасти вследствие убеждений — увлечься или быть подкупленными сталинской «второй революцией». Оппозиция в ссылке оказалась на грани фактической самоликвидации.

Находился ли Троцкий в конфликте со своей эпохой? Вел ли он безнадежную борьбу «с историей» ? Ницше говорит нам:

«Если вы интересуетесь биографиями, то требуйте не тех, в которых повторяется припев «имярек и его эпоха», но только таких, на заглавном листе которых должно значиться: «Борец против своего времени»... Если бы даже вообще история не представляла собой ничего, кроме «мировой системы страсти и заблуждения», то человек должен был бы так читать ее, как Гёте некогда советовал читать «Вертера», т. е. слышать в ней зов: «Будь мужем и не следуй моему примеру!» К счастью, она сохраняет и память о великих борцах против истории, т. е. против слепой власти действительного, и... выделяет в качестве подлинных исторических натур именно те натуры, которые, мало заботясь о «так оно есть», с радостной гордостью подчиняют свою деятельность принципу «так должно быть». Не хоронить свое собственное поколение, но создать новое поколение — вот цель, которая неустанно увлекает их вперед».

Превосходные слова, несмотря на скрывающийся за ними субъективный романтизм. Троцкий, безусловно, был «бойцом против времени», хотя и не в ницшеанском смысле. Как марксист он в первую очередь думал о «так оно есть» и понимал, что «так должно быть» рождается из «так оно есть». Но он не желал поклоняться «слепой власти действительности» и отдавать «так должно быть» на милость «так оно есть».

Троцкий сражался против времени не как Дон-Кихот или ницшеанский Сверхчеловек, а как сражаются первопроходцы — не во имя прошлого, а во имя будущего. Строго говоря, исследуя личность любого великого первопроходца, мы можем найти в нем черты Дон-Кихота; но первопроходец — не Дон-Кихот и не утопист. Очень немногие люди в истории находились в такой торжествующей гармонии со своим временем, как Троцкий в 1917 году и позже; в конфликт со временем он вступил не вследствие какой-либо врожденной оторванности от реалий своего поколения, а вследствие своей личности и темперамента предтечи. В 1905 году он был предвестником 1917 года и Советов; с начала 1920-х годов он выступал за плановую экономику и индустриализацию, а впоследствии оставался великим, хотя и ошибавшимся порой предвестником будущего пробуждения революционных народов (важным, хотя еще довольно смутным признаком этого политического пробуждения служит стремление преодолеть сталинизм, охватившее Советский Союз в 1953 —1956 годах). Троцкий сражался «против истории» во имя самой истории; свершившимся фактам, которые чересчур часто являлись фактами притеснения, он противопоставлял иные, будущие достижения, несущие свободу.

В начале декабря Троцкий направил Калинину и Менжинскому протест против «почтовой блокады», которой он подвергался. Ответа пришлось ждать две недели. 16 декабря из Москвы прибыл высокий чин ГПУ и вручил ему «ультиматум»: Троцкий должен немедленно прекратить свою «контрреволюционную деятельность», в противном случае ему грозят «полная изоляция от политической жизни» и насильственная «перемена места жительства». В тот же день Троцкий ответил негодующим письмом к вождям партии и Коминтерна:

«Предъявленное мне требование отказаться от политической деятельности означает требование отречения от борьбы за интересы международного пролетариата, которую я веду без перерыва тридцать два года, то есть в течение всей своей сознательной жизни... Требовать от революционеров этого отказа... могло бы только вконец развращенное чиновничество. Давать такого рода обязательства могли бы только презренные ренегаты. Я не могу ничего изменить в этих словах».

Далее последовал месяц бессонного ожидания. Посланец ГПУ не возвращался в Москву, а ждал в Алма-Ате новых приказов. Они зависели от решения Политбюро, а то еще ничего не решило. Когда Сталин требовал, чтобы оно дало санкцию на изгнание, Бухарин, Рыков и Томский яростно возражали; Бухарин, раскаиваясь за свое участие в травле Троцкого и еще сильнее ужасаясь приходу «нового Чингисхана», кричал, рыдал и плакал прямо на пленуме. Но большинство проголосовало так, как желал Сталин, и 20 января 1929 года — прошел уже целый год, как Троцкого выслали из Москвы, — вооруженные агенты окружили и заняли дом в Алма-Ате. ГПУ официально вручило Троцкому новый ордер о высылке, на этот раз — «из пределов СССР». «Преступное по существу и беззаконное по форме постановление ГПУ, — написал Троцкий на ордере, — мне объявлено 20 января 1929 г.».

Снова настал черед трагикомических сцен, аналогичных тем, что сопровождали арест Троцкого в Москве. Его тюремщики смущались своих приказов и смотрели на арестанта с благоговением; не зная, куда его повезут, и потому встревоженные, они с беспокойством расспрашивали о его семье и потихоньку демонстрировали свою озабоченность и дружелюбие. Но полученные ими приказы не оставляли выбора: следовало разоружить Троцкого, вывезти из города в течение суток и лишь тогда вручить ему извещение с