Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер

которая сыграет важнейшую роль в перипетиях сталинской эпохи, что любая оппозиция неизбежно превращается в средство контрреволюции. Партию преследовал страх, что новая городская буржуазия (которая быстро расцвела при нэпе), интеллигенция и крестьянство могут объединиться в коалицию огромной силы; и она не стеснялась в средствах, дабы предотвратить создание подобной коалиции. Так после победы в Гражданской войне революция старалась спастись от своей слабости, двигаясь к тоталитаризму.

Почти сразу же выяснилось, что необходимо подавить оппозицию и в большевистских рядах. «Рабочая оппозиция» (и до некоторой степени децисты) выражала то же разочарование и недовольство, которое привело к Кронштадтскому мятежу. Раскол приобрел характер постоянного, и противостоящие группы начали вести себя, как несколько партий внутри партии. Было бы нелепо устанавливать власть одной партии, а затем дать ей развалиться на куски. Если большевизм распадется на несколько враждующих течений, как это случилось с бывшей социал-демократической партией, не станет ли одно из них — спрашивали они себя — проводником контрреволюции?

Действительно, в настроении партийного съезда 1921 года чувствовалось нечто от того с виду нелогичного напряжения, которое характеризовало съезд 1903 года. На партию так же, как и в тот раз, падала тень раскола — только теперешние разногласия были еще менее оформленными и четкими, чем в 1903-м. Как тогда, так и теперь Троцкий сначала принадлежал не к тому крылу, куда он в итоге перейдет. Как тогда, так и теперь он всеми силами старался предотвратить раскол. Поэтому он не возражал против ленинского предложения о том, чтобы съезд запретил организованные группы и фракции внутри партии, и сам распустил фракцию, которую сформировал во время последних споров⁴¹⁰. В строгом смысле пока еще это не был запрет на внутрипартийную оппозицию. Ленин побуждал инакомыслящих выражать свое несогласие. Он постоянно призывал их излагать свои взгляды в большевистских газетах, на специальных дискуссионных страницах и дискуссионных листках. Он обратился к съезду с просьбой выбрать лидеров всевозможных оппозиционных течений в новый ЦК. Однако он настаивал на том, чтобы оппозиция оставалась разрозненной и диссиденты не сплачивались в союзы. Он подал резолюцию, в которой один параграф (секретный) давал ЦК полномочия исключать нарушителей, невзирая ни на какие партийные посты. Троцкий поддержал этот пункт или, во всяком случае, не возражал против него, и съезд принял резолюцию. Репрессивная оговорка была направлена конкретно против Шляпникова, самого неукротимого оппонента Троцкого, и впоследствии партия ею воспользовалась. Троцкому не пришло в голову, что однажды оговоркой воспользуются против него самого.

Разрешение на деятельность оппозиционеров при условии, что они не объединятся в группы, могло действовать только в том случае, если члены партии разойдутся во мнениях по второстепенному или временному вопросу. Но если разногласия коснутся серьезной проблемы и затянутся надолго, то единомышленники неизбежно начнут сплачиваться в объединения. Те, кто, как, например, «рабочая оппозиция», обвинял правящую группу в том, что ею движет «бюрократическая и буржуазная враждебность к массам», едва ли смогут воздержаться, чтобы не объединить усилия против пагубного, как они считали, и организованного влияния внутри партии. Запрет на фракции таким образом отсрочивал раскол, чтобы затем лишь ускорить его.

Едва пройдет два года, как Троцкий громко озвучит, вызвав мощный резонанс, многие критические замечания и требования, впервые сделанные не столь красноречивыми вождями «рабочей оппозиции» и децистов, которых он помог разгромить на съезде, и тоже призовет к возрождению рабочей демократии.

Прошло всего несколько лет с тех пор, как венский эмигрант Троцкий нарисовал ту внушительную картину русского прошлого, в которой показал, как история бросила народ России в «суровые условия», где он подвергался давлению со стороны зажиточной и могущественной Европы и вторжениям со всех сторон, и позволила государственному левиафану определять его судьбу. Чтобы прокормиться, писал он далее, левиафан истощал нацию, тормозил или ускорял развитие общественных классов и атрофировал цивилизацию. Революция в одном из своих аспектов была победой народа над левиафаном. Тогда победа казалась полной, ибо старое государство обратилось в прах и пепел.

Но революции пришлось питаться и черпать жизненные силы в тех же «суровых условиях». Из них она впитала всю свою суровость. Богатая на идеи и высокие стремления, объемлющие весь мир, новая республика унаследовала «накопленную тысячелетнюю бедность». Она смертельно ненавидела эту бедность. Но эта бедность была в ее плоти, крови и дыхании.

Троцкий противопоставил «шпили, сводчатые арки и готическое кружево» западноевропейского феодализма грубости и вульгарному варварству русского феодализма, который только и мог, что законопатить мхом щели в своей бревенчатой избе. Он сравнил богатый и сложный рост третьего сословия в Европе с русскими ремеслами, насажденными полицией, свободную и развитую «буржуазную личность» Запада с «мордой», «на которой любой будочник мог горох молотить». Но из той же бревенчатой избы, расшатанной войной и революцией, он вместе с большевистской партией отправился прокладывать путь в социализм. Против всех ожиданий, «передовой, цивилизованный» Запад повернулся к революции спиной, и на несколько десятилетий большевизму пришлось окопаться в своем естественном окружении, чтобы преобразовать его. Конечно, построенный тогда социализм нес на себе печать исторического наследия. Ему тоже приходилось подниматься на ноги грубым и неразвитым, без сводчатых арок и шпилей, о которых мечтали социалисты. Окруженный превосходящими силами недругов, он вскоре породил нового государственного левиафана — как бы возникшего из пепла старого. Новое государство, как и старое, должно было защищать и морить голодом страну, тормозить и ускорять ее развитие, стирая человеческую личность, революционно-пролетарскую личность. Снова ирония судьбы: Троцкий, ненавистник левиафана, стал первым провозвестником его воскрешения.

Когда Троцкий еще стоял на пороге своего жизненного пути, он написал: «Пролетариат, способный к диктатуре над обществом, не потерпит диктатуры над собой». К 1921 году выяснилось, что русский рабочий класс не способен осуществить диктатуру. Он не мог даже установить контроль над теми, кто правил от его имени. Истощенный революцией и Гражданской войной, он почти перестал существовать как политическая сила. Тогда Троцкий провозгласил «историческое право» партии устанавливать строгую опеку над пролетариатом и остальными классами общества. Это была старая «якобинская» идея — что небольшое добродетельное и просвещенное меньшинство имеет право «заместить» собою незрелый народ, дабы принести ему разум и счастье, — идея, от которой Троцкий отрекся как от наследственного заболевания, навязчивой идеи декабристов, народников и большевиков. В этой одержимости, как утверждал он сам, отражалась атрофия или апатия всех общественных классов России. Он был убежден, что с появлением современного социалистического пролетариата эту социальную депрессию удастся преодолеть. Революция доказала его правоту. Однако после приступов активности и титанической борьбы 1917—1921 годов все классы российского общества как бы снова впали в глубокую кому. Политическая сцена, недавно такая людная, опустела, и на