Журналист - Игорь Валериев
Потом они с отцом для успокоения нервов распили бутылку отцовского «виски». Во время этой процедуры через стенку своей комнаты и кухни услышал причину, почему Суховых не было вчера на празднике. Тётя Света в субботу уже наотмечалась с рабочим коллективом магазина до невменяемого состояния, в котором её принесли домой. А с утра в воскресенье получила от дяди Жени за это люлей. И по его словам он несколько переборщил.
Жалко и его, и тётю Свету, и Лёшку — дурака из-за того, что связался с дурной компанией. В той моей жизни летом 1986 года я поступил в Можайку, а Сухарик в сентябре того же года попался на квартирной краже и получил свой первый срок. И после этого, как говорил Доцент в известном фильме: «Ты — вор! Джентльмен удачи! Украл, выпил — в тюрьму! Украл, выпил — в тюрьму! Романтика!». К началу двухтысячных у Лёхи уже четыре ходки на зону было. А что потом с ним стало, не знаю, мать Сашки Инутина — тётя Инна, с которой дружила моя мама, уехала жить к сыну в Подмосковье, и наша семья лишилась информатора по новостям из Кузнечихи после переезда в Арзамас.
После ухода дяди Жени домой продолжились расспросы родителей, ахи и охи мамули. Так что вечер прошёл зазря, хорошо хоть отец договорился с Сергеем Владимировичем, что мы завтра обедаем вместе.
С утра, позавтракав и проводив родителей на работу, засел за очерк, большинство которого уже было написано от руки. Поэтому начал набивать текст на машинке с небольшими пробелами для дальнейших вставок. Вопросы для заполнения вставок писал на обратной стороне листа. К одиннадцати часам у меня было напечатано почти шесть листов. Если добавить вставки, то получится где-то листов восемь, это будет чуть больше трети авторского листа.
«Интересно, такую большую статью возьмут в печать или нет? Почти разворот получается вместе с фоткой Панина. Лёшка Козак обещал в воскресенье пленку проявить и фотки со встречи в школе напечатать. Но почему-то ни в воскресенье, ни в понедельник не принёс, — размышлял я, одеваясь для поездки в кафе. — И как мне до Христораднова добраться, чтобы доложить, что его поручение выполнено. Это, когда допишу очерк. А добью её я завтра, край послезавтра. Опять через Лёху Захарова придется действовать».
Через полчаса я был уже в оговоренном с отцом кафе. Его и Панина ещё не было, поэтому я купил себе стакан кофе с молоком и, сев за свободный столик, разложил бумаги и принялся перечитывать, редактируя и прикидывая, что ещё добавить или убрать. Увлекся так, что не увидел, как в кафе пришел отец с Сергеем Владимировичем.
— Ведмедь, а ну собирай свою писанину, давай сначала пообедаем, — раздался у меня над головой голос отца.
Подняв голову, увидел его и Панина с подносами, на которых стояли парившие тарелки, видимо, с пельменями, плюс салаты и второе, стаканы. Я поздоровался и быстро собрал листки, а отец и Сергей Владимирович начали выставлять с подносов на стол тарелки. Удивили меня четыре бутылки пива «Жигулевское».
Потом вспомнил рассказы отца о том, что в понедельник у проходной завода Петровского с утра по заказу руководства завода ставили две бочки пива. И работяги похмелялись перед тем, как зайти на завод. Как говорил отец: «Опохмеленный мужик хоть как-то, но работает. Неопохмеленного проще пристрелить». В столовой многих заводов в обед также продавали пиво, не больше двух бутылок в руки.
Приступили к обеду по принципу — когда я ем, я глух и нем. Салат «Оливье», пельмени с бульоном и майонезом, картофельное пюре с двумя тефтелями и подливой. У мужиков пиво, для меня отец взял стакан томатного сока, который я люблю. Закончил, есть первым. Привычка быстро есть, приобретенная в Можайке, перешла с матрицей или душой и в эту жизнь. Тем более, всё было очень вкусным. Пельмени не хуже, чем остались воспоминания о них в пельменной в парке Кулибина, и пельменной рядом с магазином «Динамо» на Свердловке. Надо будет их как-нибудь посетить, сравнить, где лучше готовят.
Мужики, закончив, есть, разлили пиво уже из вторых бутылок. Первые приговорили во время еды.
— Ну, теперь говори, Михаил. Что там за очерк обо мне пишешь по заказу самого Христорадного, — с какой-то непонятной усмешкой произнёс Панин.
— Сергей Владимирович, после вашего выступления у нас в школе, мне захотелось написать про вашу военную судьбу очерк, чтобы как можно больше горьковчан узнали о вашей замечательной семье. А в воскресенье, после праздничного концерта во Дворце пионеров для юнг-горьковчан телеведущая программы «Факел» Зверева Нина Витальевна брала у меня интервью вместе первым и вторым секретарем Горьковского обкома партии Христорадновым и Захаровым. Я там кратко рассказал о нашей встрече с вами, о вашем фронтовом пути и о своём желании — написать о вас очерк. Так Юрий Николаевич попросил ускорить этот процесс, а Зверева собирается взять у вас интервью для телепередачи. Вот что я успел написать, а на обратной стороне листов, вопросы на которые мне нужны ваши ответы.
С этими словами я передал Панину листы с отпечатанным текстом. Тот с каким-то недовольным видом взял их и начал читать. Доходя до пропусков в тексте, Сергей Владимирович переворачивал листок, читал те вопросы, по которым мне была нужна дополнительная информация, потом продолжал читать дальше. Закончив, Панин задумчиво помолчал несколько секунд, после чего произнёс:
— Знаешь, Михаил, написано очень здорово. Как будто не про меня, а про какого-то былинного героя. И про брата всё верно написал, и про маму. Но, честное слово, мне как-то неудобно. Да и не понятно, почему Христораднов заинтересовался этой статьей. Ты, не в курсе? — Сергей Владимирович вопросительно посмотрел на меня.
— Могу только предположить, что в августе следующего года будет сорок лет, как погиб ваш брат, и ему было присвоено звание Героя Советского Союза. Возможно, к этой дате вашему брату хотят поставить памятник в городе. У