Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Сам он ее ест вторые сутки, и хоть бы что.

— А хвоя твоя, выходит, ни при чем? — Келлер поднял бровь.

— Ни при чем. Больной ее и не пил, он хвою в солому выливал.

Келлер хмыкнул, но улыбки у него не вышло. Он потер виски и долго смотрел на огонь.

— Выходит, деревенские нас все-таки обманули? — спросил он наконец.

— Может, и обманули, — ответил я. — Только я в этом не уверен.

— Отчего же ты не уверен, Вассили? Кадка-то от них.

— Колотуха эту плесень видел еще при приемке, и порчей она ему не показалась.

— Ты их никак защищаешь, Вассили? — Немец нахмурился. — После штофа?

— Я никого не защищаю, Иван Федорович, — ответил я. — Я говорю, что видел сам. Деревенские могли смотреть на нее так же. Они ведь голодают, и такую капусту, поди, сами едят не морщась.

Немец выбивал пальцами дробь по столу.

— Разбираться все равно придется, — сказал он. — Только мне сейчас не до старосты.

— А новых много привезли? — спросил я.

— Много, и всех надо осмотреть, перевязать и записать. — Келлер вздохнул. — Люди не тяжелые, Кузьма с моими служителями управятся и без тебя.

Он посмотрел на меня в упор.

— А этим займешься ты, Вассили. Сходи утром к старосте и узнай хотя бы, вернут ли они нам капусту. Не вернут, тогда будем разбираться дальше.

Я решил, что пойду к старосте не с пустыми руками. Без гнилой капусты он легко отперся бы от всего.

— Схожу с утра, Иван Федорович, — ответил я. — Третью кадку Колотуха трогать не будет, я ему уже запретил.

Немец одобрительно кивнул.

— Правильно сделал. Если у нас все травиться начнут, это будет кошмар. Я тогда не буду знать, кого первым лечить.

Он откинулся к стене и закрыл глаза, и я тихо вышел.

В нашей избе уже спали, и только сосед больного клевал носом у изголовья. Я отпустил его спать и сам дал больному ложку отвара. Отравленный дышал ровно и во сне больше не морщился.

* * *

Обмороженный проснулся голодным, и лучшей новости за утро у меня не было. Значит, отрава из него вышла.

Он ел медленно и с опаской, по ложке, но каша в нем держалась. Тимоха в чужом кафтане с подвернутыми рукавами прибежал еще затемно, пока Прохор спал. Он сидел рядом на корточках и следил, чтобы мужик не торопился. К утреннему питью он сам мелко натолок угля, как я его учил.

В избе было зябко, печь за ночь прогорела. Кто-то из речных уже раздувал в ней угли. Остальные кутались в тулупы и не спешили вставать.

— Ну что, братец, полегчало? — спросил я.

— Полегчало, служитель, только слабость еще не прошла, — мужик облизал ложку.

— Так от чего его скрутило, Васька? — подал голос Бурый со своего места. — Неужто от хвои?

— От капусты, Бурый. Хвоя тут ни при чем.

— Вот и я говорю, хвоя дело доброе, — Бурый с удовольствием отхлебнул из кружки.

— А мне капусты теперь не надо, хоть озолоти, — буркнул обмороженный.

Мужики на соломе засмеялись. Сосед обмороженного выпил свою хвою при мне и показал пустую кружку. Вчерашнее правило в избе держалось.

Прохор появился, хмурый и заспанный, когда я уже собирался уходить. Подлекарь пришел к кашляющему у печи, и про капусту ему рассказали с порога.

— Слыхал я, голубчик, капуста виновата, — Прохор поставил сумку на лавку. — Подумаешь, капуста! Одного проняло, а шуму на весь обоз.

— А вчера, Прохор, ты нас всех хоронил, — напомнил ему Бурый. — Гляди-ка, живые все до единого.

Подлекарь зыркнул на него, но спорить не стал. Он присел к кашляющему и принялся щупать ему лоб. Кашель у того был сухой, без хрипов. Мне показалось, что тут подлекарь справится и без меня.

Тимоха поднялся и подошел ко мне.

— Служитель, а ты куда собрался? К старосте?

— К старосте, Тимоха. Покажу ему, какую капусту нам привезли.

— А можно мне с тобой? — шепотом спросил мальчишка.

— Прохору ты сейчас нужнее, — ответил я. — Подавай ему, что попросит, и смотри, как он кашляющего лечит. Глядишь, научишься.

Мальчишка вздохнул, но вернулся к Прохору и встал у его плеча. Ссорить его с подлекарем из-за меня было ни к чему.

Еще затемно я набрал миску гнилой капусты из третьей кадки. Теперь я завернул ее в тряпицу и вышел на мороз.

* * *

По дороге я подобрал для старосты слова, и мягких среди них не было.

Утро выдалось ясное, и дым над избами поднимался прямо вверх. У колодца бабы набирали воду и оглядывались на меня.

Не успел я ступить на подгнившее крыльцо, как дверь распахнулась мне навстречу. Из сеней выскочила баба в сбитом платке, следом выбежал рослый парень без шапки.

— Ой, люди добрые, помирает! — заголосила баба. — Мужик мой помирает, не дышит совсем!

— Служитель, ты ж лекарь? — парень вцепился мне в рукав. — Батя вздохнуть не может, помоги!

В деревне меня знали еще со дня штофа. Я сунул бабе в руки миску с капустой и шагнул в избу.

Староста сидел на лавке, упершись руками в колени. Он хватал воздух мелкими глотками, и на каждом вдохе лицо у него кривилось. Он был босой, в одной исподней рубахе.

— Где болит? — спросил я и присел перед ним на корточки.

— В спине, — выдохнул староста. — Меж лопаток, будто кол вбили.

— На полати полез за овчиной, да как охнет! — затараторила баба. — Еле сполз, и вот сидит, слова сказать не может.

Первым делом я подумал о сердце. Боль между лопаток бывает и при сердечном приступе. Тогда помочь ему здесь было бы нечем.

Я взял старосту за запястье. Пульс частил от боли, но бился ровно, и губы у него не синели.

Тогда я провел ладонью вдоль его позвоночника. Между лопатками мышцы свело тугим узлом, и староста дернулся от моей руки.

— Вот здесь больнее всего? — Я надавил чуть сильнее, и староста охнул.

При сердечном приступе боль от нажатия на спину не растет. От вдоха она тоже не зависит. Здесь она росла и от того, и от другого.

Похоже, защемило межреберный нерв. Такой нерв идет от позвоночника вдоль ребра.

Когда староста тянулся на полати, позвонки сместились и прижали нерв. Теперь каждый вдох дергал его, и боль простреливала всю грудь.

Я умел такое вправлять. В прошлой жизни этим занимались мануальные терапевты, или, по-здешнему, костоправы.

Прием был несложный, но требовал сноровки. Руки у этого тела такого еще не делали. Дерни я не так, и староста мог остаться лежачим.

Во рту