Озверение - Александр Изотов

Скосив глаза, я увидел группу, прошедшую через одну из пробоин в заборе. Высокая фигура посередине, практически вся в серебре. И четверо фигур пониже, в буро-золотистых одеяниях.

— Эй, первуха, — меня грубо пнули под бок, — Где твой хозяин?

Я поджал губы, чуя, что меня поставили перед сложным выбором. Солгу, что не знаю, но ложь легко почует человек. Скажу, что ушли через поруб… Вот ведь дерьмо! Если этого Орея схватят живым, он может сказать, что я называл себя зиккуратовским первухой.

Я всё же решил выбрать отложенное разоблачение…

— Хозяин говорил, что они уйдут через поруб.

Зверь, который стоял надо мной, вдруг просветлел, улыбнувшись.

— Эй, сюда, десятник! — он махнул рукой.

К тому моменту, как к нам подошёл ещё один из зверей, одетый чуть помассивнее, меня вздёрнули за воротник и заставили встать. Я стоически изображал раненого и обессиленного, надеясь, что мой окровавленный и грязный вид этому поможет.

— Говорит, видел, куда убежали сраные Хомяки!

— Да? Эй, первуха, живо говори! — меня грубо схватили за ворот.

Десятник был бритым налысо, и также гладко выбритым зверем. Его круглая физиономия нахмурилась, разглядывая меня.

Я прикрылся руками, делая вид, что мне очень страшно.

— Ушли через поруб… — срывающимся голосом сказал я, — Я не знаю, где там проход!

— Поруб⁈ — десятник удивился, потом закрутил головой, — А где этот поруб?

Воздух сгустился, потому что человек подошёл очень близко. Я, старательно корчась в железной хватке десятника, внутренне весь напрягся, ожидая, что сейчас меня прожгут насквозь всей человеческой проницательностью.

Краем глаза я подметил, что сопровождали серебристого человека не совсем обычные звери. Двое из них были лучниками, а двое — явно магами огня. Мера у них явно была внушительная, но смотреть я не стал, потому как должен изображать обессиленного и напуганного.

— Что у тебя здесь, Яков? — послышался глухой голос, который, казалось, сотрясал не только воздух, но и все мои чакры.

— Первуха вот выжил, пятая ступень, господин инквизитор.

— Надо же, такой талант. Воздух, вода… какой-то дар духа?

— Он говорит, что знает, где сраный Орей!

— Хм-м, — человек приблизился.

Я, стиснув зубы, живо стал фантазировать, как научила меня Хали. Что я бы делал, если бы до сих пор был прецептором, как бы я скрывал свою силу? Вот именно это я и воображал — представлял, что имею эту силу, и тут же представлял, что её скрываю. Звериного оракула удалось обмануть, но поведётся ли человек?

Моего подбородка коснулись горячие пальцы, моё лицо подняли.

— Смотри мне в глаза, стихушник.

Я уставился в зелёные глаза, в которых, казалось, колыхалась вселенная. Мощь человека прошибала меня едва ли не насквозь… Если б я не был раньше человеком, я бы не знал, что эту мощь, чтобы она тебя не раздавила, вполне можно так и пропускать насквозь. Достаточно слиться со стихией.

— Сильная воля? — усмехнулся инквизитор, — Ошибка Инфериора… Таких ломать одно удовольствие.

Точёное лицо, тонкий гладковыбритый подбородок. Кстати, я вообще не заметил среди воинов Зиккурата бородатых или усатых… Настоятель, видимо, от все требует тщательно бриться.

Ноль мне в меру, о чём я думаю-то⁈

— Фадер? — вдруг брови инквизитора подпрыгнули, — Неудивительно, что я толком ничего в тебе не вижу… Значит, он ставил на тебе опыты с деуситом?

— Я… я…

Не то, чтобы мне было сложно соврать, просто потоки силы от человечьей меры перехватывали мне дыхание. Я уж и забыл, каково это, находиться рядом с человеком.

Одно понятно — он увидел в моей памяти Фадера, значит, далеко не смог пробиться.

— Фрида? — человек ещё больше удивился, а я мысленно молился Небу, чтобы из разрозненных образов он не составил полную картину, — Ты служил Фриде⁈

— Меня… меня… — только и пыхтел я, — … украли!

— Не вижу. Что с твоей памятью, первуха?

— Деусит… — прохрипел я.

— Ясно, — инквизитор нахмурился, потом повернул голову и показал пальцем, — Поруб там! Этот первуха даже не знает, что там тайный проход, — и, с презрением оттолкнув меня, двинулся к дымящемуся зданию, в котором меня держали не так уж и давно. Свита зашагала вслед за человеком.

Полежать и насладиться спазмами всего тела, когда отхлынула человеческая сила, мне не дали.

— Встал! — десятник рванул меня за шкирку, словно котёнка, потом так же отбросил в руки своим подчинённым, — Отведи его в лагерь, к остальному улову!

— Так он чего, наш, что ли? — спросил один из зверей.

— Эй, так он мне жизнь спас! — послышался голос, и я узнал в хромающем воине того счастливчика, с которым мы вместе так славно поорали, — Давай я его отведу, мастер Яков.

— Ой, да делай с ним чего хочешь, Бурун, — тот отмахнулся.

— Идём же, брат первушник!

Зверь, схватив меня за плечо, потащил через деревню к одному из проломов. Я особо не сопротивлялся, помня про то, что играю роль измученного первушника, чудом выжившего в страшной битве.

— А ты чего ж ободок-то снял? — взволнованно спросил Бурун, торопливо ковыляя. Я уже подсмотрел, что он всего лишь второй ступени, но зверь этого даже не заметил.

В другой руке он держал топор у самого лезвия, то и дело потрясая им и жестикулируя при каждом своём слове.

— Я же видел, ты в кольчуге был! В нашей, в звериной! — он хлопнул себя по груди.

— Не был, господин зверь, побойтесь Неба! — я покачал головой, делая испуганное лицо, — Что вы, мастер, не был!

— Значит, видение было? Не иначе сам Эзекаил следил за этой битвой, по-другому и быть не могло!

— Слава нашему богу! — вырвалось у меня.

— Слава! Слава Эзекаилу! — Бурун замер как раз у пролома в частоколе, вскидывая топор. Я видел, как чья-то огненная магия спокойно прожгла брёвна полуметрового диаметра, и понимал, что попади один такой залп в меня — и меня бы уже не было.

— В горячке боя чего не покажется, да? Но ты ведь спас мне жизнь, первуха! — он аж в сердцах тряхнул меня за плечо, — Я это точно знаю, я видел! Это судьба!

Я уже приметил в характере этого фанатика слабые точки, и поэтому уверенно кивнул:

— Мастер, я просто увидел, что ваша жизнь в опасности. И хоть я знал, что вы могучий зверь, и сами справитесь, но очень захотел помочь. Поэтому вознёс молитву к небесам, к нашему единственно истинному богу… — я вскинул руки к небу, но намеренно не называл имени