Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

Было бы неверно упрекать в плагиате одного Сталина. Ленин всецело его одобрил и написал в Петербург: «Троцкому советую ответить в почтовом ящике: «Троцкому (Вена). Отвечать на склочные и кляузные письма не будем». Нетрудно догадаться, как Ленин оправдывал для себя это заимствование: Центральный комитет субсидировал «Правду», значит, название, как и аудитория газеты, принадлежит партии, а не Троцкому, а раз партия — это большевики, то они имеют право присвоить название газеты. Это было неубедительное объяснение, хотя такие ссоры по поводу заголовков иногда случались в эмигрантских группах. Троцкий грозился не оставить это дело просто так, но, как видно, не выполнил угрозы и перестал издавать «Правду», а большевистская газета под краденым названием отправилась вперед по своему долгому и славному пути. В 1922 году, когда «Правда» отметила десятую годовщину со дня основания, Троцкий принимал участие в празднествах и написал к торжественному случаю статью, где ни словом не намекнул на происхождение газеты.

То, что социалисты уже могли открыто публиковать ежедневные газеты в Петербурге (меньшевики издавали «Луч», где Троцкий числился одним из авторов), свидетельствовало о значительных переменах в России. Годы реакции прошли, террор стих, рабочее движение переживало новый всплеск, и волей-неволей самодержавию пришлось с этим мириться. Подросло новое поколение революционеров и влилось в тайные организации, как и в те немногочисленные рабочие клубы и профессиональные союзы, которые существовали открыто. Новая ситуация дала руководителям движения новые основания для споров. Ликвидаторы указывали на растущую терпимость правительства, чтобы доказать возможность европеизировать партию и вывести ее из подполья. В годы террора их доводы казались оторванными от действительности, теперь же они основывались на фактах. Однако политическое возрождение напитало новыми силами и подпольные организации, и молодые революционеры-подпольщики были не удовлетворены осторожным выражением оппозиционных взглядов, дозволенных полицией в рамках легальных клубов и профсоюзов. Правительство тем больше склонялось к примирению с легальными видами оппозиции, чем больше оно боялось нелегальных. Это дало большевикам сильный аргумент: нужно, говорили они, интенсифицировать работу в подполье хотя бы ради того, чтобы получить больше простора для легальной деятельности.

И в этой обстановке Троцкого снова поманил блуждающий огонек единства. Он призывал организационный комитет собрать в Вене общую социал-демократическую конференцию в августе 1912 года. Он надеялся, что теперь, как в 1905 году, подъем революционных настроений в России заставит враждующие группы пойти на мировую. Но этому не суждено было случиться. В 1905 году мощная волна революционных событий могла остановить или затормозить начинающийся раскол. В 1912 году пропасть зияла настолько широко, что политическое возрождение могло ее лишь расширить. И что важнее, Ленин пожинал плоды своих трудов: его сторонники возглавили социал-демократическое подполье, а меньшевизм превратился в мешанину слабых и разрозненных групп. Ленинцы отказались присутствовать на Венской конференции; и так возник союз меньшевиков, ультралевых большевиков, отзовистов, еврейского Бунда и группы Троцкого, получивший в анналах русского социализма название Августовского блока. Как главный рупор блока, Троцкий неустанно бичевал «подрывную деятельность» Ленина. Позднее он оправдывался, будто никогда не собирался обращать конференцию против большевиков и что только отказ Ленина от участия и от поддержки любых попыток по восстановлению единства вынудил его занять антибольшевистскую позицию; и у нас нет причин сомневаться в искренности Троцкого. Его утверждение подробно подкрепляется личной перепиской меньшевистских вождей, но она же показывает, как сильно заблуждался Троцкий относительно итогов этого десятилетия раздоров.

Меньшевистские соратники Троцкого не разделяли его иллюзий. Они считали тактически удобным возложить вину за раскол на Ленина, причем снова через Троцкого, но сами не меньше Ленина хотели довести раскол до логического конца. Основное отличие заключалось в том, что в то время как Ленин откровенно заявлял о своих намерениях, чуть ли не кричал о них на всех перекрестках, Мартов, Аксельрод и Дан держали свой план при себе и выискивали способ осуществить его посредством тонкой тактической игры. Достаточно сравнить высказывания Ленина с личной перепиской меньшевистских руководителей, и станет ясно, что, несмотря на коренные противоречия, они соглашались по одному пункту: раскол столь же неизбежен, сколь и желателен. Кроме того, они практически одинаковыми словами высмеивали старания Троцкого по предотвращению раскола¹⁵⁷.

Участие в Августовском блоке оставило Троцкого в досаде и расстройстве, несмотря на проявленную из-за него воинственность, а может быть, и благодаря ей. Поэтому, когда в сентябре 1912 года редактор «Киевской мысли» попросил его поехать на Балканы в качестве корреспондента, он с жаром ухватился за возможность отвлечься от политической жизни эмигрантов и сменить чуждое ему амплуа на роль наблюдателя, следящего за эпицентром бури в мировой политике. В начале октября он покинул Вену и по пути на вокзал, прямо в экипаже, узнал о начале первой Балканской войны, в которой южные славяне объединились против Турецкой империи.

Еще в Вене он наблюдал за балканскими событиями и установил связи с тамошними социалистами. За два года до того, в июле 1910-го, он побывал в Софии, чтобы разоблачить и осудить панславянский конгресс, проходивший там под покровительством Милюкова. Троцкий обратился к болгарским «теснякам» («твердолобым» социалистам), собравшимся на свой съезд одновременно с панславистами. Васил Коларов, будущий председатель Великого Народного собрания Болгарии, представил Троцкого делегатам съезда и митингующим на улицах и площадях как легендарного героя Петербургского Совета, и толпы с воодушевлением приветствовали русского гостя. Он предупредил южных славян о том, что царская дипломатия хочет сделать их пешками в своей игре, а русские либералы поощряют панславизм, так как стараются найти общий язык с царем во внешней политике, одновременно идя ему на уступки во внутренних делах. Впоследствии Троцкий часто ездил в Белград и Софию с короткими визитами и держался в курсе тамошних событий. Еще в январе 1909 года в «Киевской мысли» он назвал Балканы ящиком Пандоры для Европы¹⁵⁸.

И вот ящик Пандоры раскрылся. Бедствия вырвались наружу; и вид их ужаснул Троцкого. Раньше он отвлеченно размышлял над вопросами воины, но теперь, когда он смотрел, как австрийские прожекторы из-за границы освещают белградский замок, как выстраиваются длинными очередями призванные резервисты, и узнавал, что многие его друзья — политики, редакторы, университетские преподаватели — уже оказались на линии фронта, чтобы убивать и умирать, его переполнило непередаваемое ощущение трагедии, «бессилия перед историческим фатумом... и боль за эту человеческую саранчу, которую везут на истребление»¹⁵⁹. «Отвлеченная гуманитарно-моралистическая точка зрения