Накладная на Тень - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Я ждал, что она начнёт спорить. Скажет, что у неё сессия, свита, мама с папой и мебельный бизнес. А она посмотрела на меня долгим взглядом, тем самым, «сквозь человека», только сейчас не насквозь, а прямо, и…

И просто кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Но с одним условием. Если я говорю «нет», это значит «нет». Без «ну Лер, ну там же сорок пять тысяч».

— Право вето, — сказал я. — Как договаривались.

— Как договаривались.

Мы смотрели друг на друга чуть дольше, чем нужно было для делового разговора. Потом я отвёл глаза и загнул третий палец.

— Фина. Начальник производства. Сектор 0-бис твой. Порядок, банки, штурвалы. Ты там главная.

Фина замерла. Потом её лицо медленно, как рассвет за окном, расплылось в улыбку. Она кивнула. Потом сбегала куда-то и вернулась со шваброй в руке, будто это был скипетр.

Я улыбнулся ей в ответ и старался не думать о том, что, по сути, отдавал ей королевство, в котором, может быть, она когда-то убила человека. И я не был уверен, правильно ли поступаю. Но я знал, что когда она крутит штурвал «Вектора», реактор внутри неё успокаивается. Пока этого было достаточно.

— Слышь, — раздалось из-под полотенца. — А я чё? Меня чё, в артель не берут?

Я убрал полотенце. Толик смотрел на меня из банки с видом обиженного ветерана.

— Берут, Толик. Ты у нас маркетинг и аналитика. И бренд.

— Чё это значит?

— Это значит, что «Толянуха» теперь торговая марка. Лучший растворитель формул и эссенция невозмутимости. Пан Карел её в Вену хотел. Татьяна Сергеевна в файлик сливала. Это всё ты.

Толик задумался. Мимо его виска проплыла веточка укропа.

— Тогда пиво, — сказал он. — Регулярно по графику. Как зарплата.

Я молча сбегал в зал, достал из холодильника «Жигулёвское», открыл ручкой-мультитулом. Вернувшись в цех, аккуратно, чтобы не перелить, плеснул в банку на два пальца.

Рассол помутнел. Толик зажмурился и издал звук, который, наверное, издаёт кот, когда его гладят по пузу.

— Вот это по-нашему, — сказал он. — Вот это я понимаю. Авторитет на удалёнке, Денчик.

— Только не говори это при Сергуньке.

— Почему?

— Он тебя завербует.

Котя тем временем перебрался на стопку коробок с остатками «Холлса», которые мы не успели запихнуть в «Вектор». Покрутился, лёг, свернулся калачиком. Я посмотрел на него и понял, что вот она, последняя должность. Контроль качества. Если Котя спит на партии, партия чистая. Если шипит, в печь не совать. Сегодня он уже один раз отказался от конфеты для Пастуха. Это было убедительно.

Где-то там, под зелёной оболочкой Терминала, лежала вкладка Уровня 2. Со скидкой сто процентов, между прочим, но я её не нажал. Чисто сбоку просочился, как проходят через турникет в метро, когда он заклинил.

Биржа заработала через Клуб. С доставкой помогла тётя Люба. Никакой автоматики Директора. И самое главное, никаких корней.

Значит, так можно. Не всё сразу, не через «Y». По кусочку, руками, через советское железо и людей, которые не любят Систему так же, как я.

А квас я буду пить дальше. Каждую ночь, в 03:33, минута в минуту. Пока тень не начнёт слушаться меня так, что я смогу нажать «Y» на своих условиях. Когда-нибудь.

В восемь тридцать я сдал кассу тёте Зине. Она пересчитала мелочь, послюнив палец, буркнула «ну, вроде всё» и отвернулась к сканворду. Я забрал кейс, Лера свой рюкзак, Фина ведро. Из 0-бис я захватил ещё рюкзак Влада, брезентовый, цвета хаки. Не знаю зачем. Просто не хотел, чтобы он стоял там у люка ещё одну ночь.

По дороге мы зашли в булочную на углу. Я купил батон. Обычный, нарезной, за сорок девять рублей.

Я поднялся на третий этаж по метлахской плитке, вставил длинный ключ в замок и остановился.

На латунной ручке висел белый пакет-майка. Пустой. Тот самый, который Влад надел на ручку в октябре и который ждал батона.

Я подумал. Потом снял пакет с ручки, положил в него батон и вошёл.

Квартира на Веретейском, 6 встретила нас скрипом паркета, запаздывающим на долю секунды, и запахом свежего ржаного хлеба, хотя хлеба в квартире не было. Был только мой батон в руке.

В квартире что-то тихо вздохнуло. Не скрипнуло, именно вздохнуло, где-то в углу под лепниной. И больше ничего.

Фина разулась у порога, поставила обувь носками к стене, ведро у коврика, и сразу присела на корточки у того самого пятна от ботинка. Пятно стало заметно бледнее, чем в прошлый раз. Фина погладила его пальцем, почти ласково.

Лера прошла на кухню. Я слышал, как она звякнула туркой, включила газ, открыла банку с кофе.

— Тут ничего нельзя говорить, да? — спросила она из кухни.

— Материться нельзя.

— А если очень хочется?

— Выйди в коридор.

— Я не хочу материться, — сказала Лера. — Но у тебя в холодильнике пусто, а это хуже мата.

— Ну так, а что я… Это была квартира человека, который ушёл за хлебом.

— Ну вот ты хлеб и принёс, — сказала она, и в голосе у неё не было подначки. Совсем.

Я положил батон из пакета на блюдце на холодильнике, рядом с горбушкой бородинского и солью. Налил стопку до самого ободка. Домовой не ответил, но от угла под потолком будто подуло тёплым воздухом, как от кирпичной печи.

Потом я прошёл в комнату, к книжной полке. Плашка паркета у её основания сидела без гвоздя. Не знаю откуда, но почему-то я знал, что с ней надо делать.

Я нажал на неё коленом, и она приподнялась, послушно, будто её кто-то толкнул снизу. Под плашкой была ниша, пыльная, с газетой «Правда» на дне. Я выложил туда червонцы. Сорок три штуки. Они звякнули тяжело и тихо. Положил сверху пачку пятитысячных, ещё одну. Остальное оставил в кейсе, на карту и на жизнь.

Плашка встала на место сама, без звука.

Я сел прямо на пол, спиной к шифоньеру, и посмотрел в окно. Там над глухим двором поднималось солнце, бледное, ноябрьское, и резало комнату длинными золотыми полосами. Из кухни пахло кофе. В прихожей шуршала тряпка, Фина выводила восьмёрки.

Ни одного долга. Два миллиона на руках и