Плохиш и красотка - Фэя Моран

— Они все обещают.

И почему-то именно от этого ответа у меня в горле встал ком. Потому что она сказала правду. А я уже устала жить внутри чужих обещаний.

Проходит месяц.

Мне говорят, что мой отец объявился. Идут какие-то разговоры. И что он хочет встречи. Я делаю вид, что мне все равно. А на самом деле мне становится хуже.

Отец исчез так давно, что я уже не знаю, что злит сильнее — то, что он ушел, или то, что теперь решил вернуться, будто у него вообще есть на это право.

Но когда в один из дней сотрудница говорит: «Тиган, к тебе пришли,» я все равно думаю не о нем.

Я думаю о маме.

Это глупо и стыдно. Но надежда не спрашивает, хочешь ли ты ее испытывать. Она просто сидит у тебя внутри, и ты снова веришь во всякий бред.

Меня забирают из комнаты так быстро, что я даже не успеваю попрощаться с Новой. Ведут по бесконечному коридору, а я начинаю представлять маму другой. Трезвой, собранной, испуганной тем, что она чуть меня не потеряла.

Передо мной открывают дверь кабинета, и я вижу мужчину, которого не сразу узнаю.

Он старше, чем в моей памяти. На нем темная куртка, в руках он мнет ключи, а на столе перед ним лежит папка с документами и пластиковый стаканчик с водой. Сотрудница из центра стоит у окна, делая вид, что занята бумагами.

Я смотрю на мужчину и понимаю, кто он.

Папа.

Надежда внутри меня умирает как лампочка, которую выключили щелчком.

— Где мама? — спрашиваю я.

Никто мне не отвечает. И в этот момент я все понимаю.

Такие вещи всегда сначала проступают на лице и только потом становятся словами.

— Где она? — повторяю я.

Папа медленно встает. Потом, кажется, хочет подойти ближе, но передумывает.

— Тиган…

— Не надо, — говорю я. — Просто скажи.

Он выдыхает.

— Мне очень жаль. Твоя мама умерла.

Комната вдруг становится плоской. Я слышу кондиционер. Тиканье дешевых часов. Шорох бумаги у окна.

Все слишком обычное для фразы, после которой мир должен был бы треснуть пополам.

— Нет.

Сотрудница у окна шевелится, будто собирается вмешаться. Папа что-то говорит дальше — что ее нашли слишком поздно, что это была передозировка, что он не знал, как сказать мне правильно, что ему жаль.

— Нет, — повторяю я упрямо.

Мне кажется, если я скажу это достаточно твердо, все рассыплется обратно в возможность. В ожидание и шанс.

Она не могла умереть. Не сейчас. Не до того, как исправит хоть что-то. Не до того, как хотя бы раз выберет меня.

Мне становится тяжко дышать. Я цепляюсь пальцами в спинку стула, потому что пол вдруг начинает покачиваться под ногами.

Папа делает шаг ко мне. Я отшатываюсь.

— Не трогай меня.

Он замирает. И вот тогда меня накрывает.

Слезы, злость, воздух, который не проходит в легкие, дрожь в руках, что-то очень болезненное глубоко внутри... Я не знаю, что именно кричу.

Может, что ненавижу его. Или мир. Может, что это он виноват. Что она обещала. Что она должна была прийти сама.

Кажется, я повторяю это несколько раз:

— Она должна была прийти сама.

Будто в этих словах еще можно что-то спасти.

Я не помню, как сажусь — или сползаю — на пол. Помню только холод линолеума сквозь джинсы, собственное сбитое дыхание и вкус соли на губах.

Папа не забирает меня в ту же минуту. Сначала ведутся разговоры, шуршат бумаги, люди с осторожными голосами, паузы, чьи-то решения, которые принимаются надо мной.

Я почти ничего не слышу. Сижу, обняв колени, и думаю только о том, что, пока я ждала ее, пока считала дни, пока вздрагивала от каждой машины у входа, мама уже шла к своей смерти. И, может быть, даже не думала обо мне в тот момент.

Вот это самое болезненное. Мысль, что я могла быть последним человеком, который верил в нее, когда она уже давно перестала верить сама в себя.

Я слишком рано поняла, что можно любить человека до тошноты, до боли и до полной потери самоуважения, и этого все равно не хватит, чтобы его спасти.

Мне всего тринадцать.

И именно тогда надежда впервые перестает казаться чем-то светлым.