Утерянные победы. Хроники Эрры. Книга вторая - Питер Чарски

— До ближайшей развилки, — сказал Инбар монаху. — Потом — каждый своей дорогой. Понял?

Монах кивнул. Закинул котомку на плечо и пристроился рядом с Биппой. Мельтер немедленно начал рассказывать ему историю своей жизни — громко, подробно, с отступлениями и повторами в тех местах, где он сам не очень понимал, что рассказывает.

— …а потом Стиппа закричал: «Биппа, бери камень и бей!» И Биппа взял камень! Большой камень! Вот такой! — Синие руки показали, насколько это был огромный валун. — И как ударил! И все сукины дети попадали со стены! А Стиппа сказал: «Хороший Биппа!» И дал Биппе рыбу!

Монах слушал. С выражением человека, который привык слушать, — терпеливо и внимательно. Иногда он кивал. Иногда поднимал брови.

Инбар шагал рядом с Томасом, отстав от них на десяток шагов.

— Нож, — тихо сказал Томас. — Видел?

— Видел. И как сидит. И как встает. Не монах.

— Или монах, который был солдатом.

— Или солдат, который стал монахом. Разница?

— Первый опаснее.

— Почему?

— Потому что прячется.

Инбар хмыкнул. Мальчишка учился быстро.

Шли до тех пор, пока Шамаш не стал пригревать, разогнав весь туман. Монах не доставлял хлопот: держал темп, не жаловался и не лез с расспросами. Биппа, обретший слушателя, был счастлив и перестал ныть об усталости — монолог отвлекал его от ноющих ног лучше любого привала.

На привале монах достал из котомки вяленое мясо и сухари и молча разложил их на четыре равные кучки.

— Ого! — Биппа быстро схватил свою долю и отправил в пасть. — Мясо! Биппа любит мясо!

Инбар взял молча мясо. Осмотрел, понюхал. Чистое. Не отравлено — по крайней мере, не тем ядом, который он умел определять. Откусил.

— Неплохо, — признал он нехотя.

Монах кивнул. Потом начал показывать фокусы. Достал из-за уха Биппы медную монету. Просто взял и достал, как будто она там и лежала. Биппа разинул рот:

— Откуда?! У Биппы в ухе были деньги?!

Монах показал монету — обычный грош, потертый и зеленый. Подбросил, поймал. Сжал кулак, раскрыл — пусто. Сжал снова — монета. Пусто. Монета. Пусто.

— Еще! Еще! — Биппа хлопал в ладоши, как ребенок на ярмарке.

Монах достал монету из носа мельтера. Потом — из-под камня. Потом — из кулака самого Биппы, который клялся, что ничего не зажимал.

Инбар проверил кошелек. Деньги были на месте. Все три гроша, которые он стянул у крестьянского старосты. Монах заметил этот жест и поднял руки: я не вор. Глаза смеялись.

— Ладно, — сказал Инбар. — Фокусник. Бывает.

Когда от тумана все вокруг стало белым, они встали на ночлег у полуразрушенной стены, монах развел небольшой костер. Быстро, умело: три движения — и огонь. Дым он грамотно отвел в сторону, приспособив срубленную ветку. Солдатская сноровка. Или разбойничья. Инбар отметил это и ничего не сказал.

Биппа отключился первым — как всегда, мгновенно, сидя у костра. Не уснул, а впал, как все мельтеры, в забытье на пару часов. Монах сидел у огня, чинил свою рясу суровой ниткой. Пальцы — толстые, грубые — двигались удивительно ловко.

Томас наблюдал. Думал: фокусник, который разводит костер как солдат. Монах с военным ножом. Немой, который слышит каждый шорох и садится спиной к стене.

Утром монах ушел. Просто встал еще в тумане, собрал котомку, кивнул Инбару, который дежурил, — и пошел на север. И растворился в тумане за три минуты.

Биппа проснулся, огляделся и расстроился:

— Куда делся ловек-без-слов? Биппа не попрощался!

— Ушел, — сказал Инбар. — Дорога — дело такое. Люди приходят и уходят.

— Жалко. — Биппа вздохнул. — Хороший ловек. Добрый. Жалко, что совсем не знает слов. Столько историй мог бы рассказать.

— Может, потому и хороший, — сказал Инбар. — Что молчит.

Томас промолчал. Он думал о другом. О том, что нож на поясе монаха был в ножнах из вощеной кожи — армейский, стандартный, такие делают для гарнизонов Ордена. И четки — дешевые, деревянные, но с одной бусиной из синего металла. Он заметил вчера, когда монах перебирал их у костра.

Впрочем, говорить об этом не стоило. Человек ушел. И они пошли дальше.

Запах они почуяли раньше, чем вышли к полю сражения.

Инбар остановился первым. Втянул воздух и поморщился — медленно, знающе, как человек, которому этот запах не в новинку.

— Стой, — сказал он.

— Что? — Томас подтянулся. — Что за…

И замолчал. Потому что ветер донес до него то, от чего желудок подпрыгнул к горлу: сладковатое, тяжелое, липнущее к небу. Так пахнет мясо, забытое на неделю в теплом и влажном месте. Так пахнет смерть, когда после пира ей лень убирать за собой.

— Побоище, — сказал Инбар. — Свежее. Было неделю