Полдень, XXI век, 2005 № 04 - Журнал «Полдень, XXI век»

Проверяли долго, с оханьем и стонами, и отвалились друг от друга окончательно изнемогши.

— Да откуда ж ты взялся, родненький? — томно пела Любуня, пряча лицо на Шумиловой груди.

— А из тех же ворот, что и весь народ, — привычно отвечал парень.

— Ой, не скажи!.. Ты, поди, саму Клёвопатру не испугался бы поять.

— Кто такая? — насторожился Шумил.

— Это из сказки. Жила когда-то царица Клёвопатра. Красивая была! Одним взглядом парней с ног сбивала, а уж как улыбнётся, тут любой голову потеряет. Опять же, царица — с такой в постелю каждому лечь лестно. И вот эта Клёвопатра всякую ночь с новым мужчиной проводила. Принцы всякие, генералы, да и простые мужики — все у ней побывали. Одна беда, как до дела дойдёт, так Клёвопатра себя забудет, зайдётся и давай визжать! Народу перепортила — страсть!

— Чем кончилось-то?

— А пришёл к ней один парнишечка, глухой от рождения. Царица спрашивает: «Чего тебе надо?», а парнишечка по губам читать приучен, он и отвечает, будто бы слыша: «Спать с тобой хочу». И как дошло у них до постели — царица орёт, а он знай дерёт. Царица спрашивает: «Ты меня слышишь ли?» — а он отвечает: «Слышу, слышу!» — и опять за своё. Так утром и ушёл целёхонький, а царица потом три дня раскорякой ходила.

— Забавная сказка, — кивнул Шумил. — Я бы с этой Клёвопатрой поговорил. А вот, скажи, что, по-твоему, будет, если мужик на бабу заорёт?

— Ты спросишь тоже! — закрасневшись, отмахнулась Любуня.

— А всё-таки?

— Нешто не знаешь? Беременеют бабы от мужского крика.

— А я думал, бабы брюхатеют от тех игр, что у нас только что были...

— Если б от этого дети появлялись, так замужние женщины, поди, через день бы рожали! В постель ложатся для удовольствия, больше ни для чего. Вон, я с мужем третий год живу, а детишек нет. Тихий он у меня. Я говорю: «Ты бы на меня прикрикнул построже, ребёночка страсть хочется!» — а он только шепчет чуть слышно.

— Хошь, я на тебя рявкну? — предложил Шумил.

— Что ты, как можно? Я честная жена, мужу никогда не изменю, так что с тобой давай тишком любиться.

— Ну как хочешь, — зевнул Шумил. — Только не верю я тому, что ты рассказываешь. Статочное ли дело — бабам от крика брюхатеть?

— Верь — не верь, а только Федька, которого вместе с тобой судили, девок незамужних оборал, так из шести девчонок четыре теперь с пузом ходят.

— Да за такие дела надо башку откручивать! Ведь это получается, что он шесть девиц разом снасильничал. Не, я сам не монах, но ведь не силком же!

— Вот его бабы и оборали. Он теперь скопцом будет. А башку откручивать незачем, пускай работает, детей кормит.

— Ну у вас и нравы! А со мной что же будет?

— Ничего. Ты никому навредить не успел, так что человек ты свободный. Хочешь к себе возвращайся, хочешь — у нас живи в работниках. Не будешь голоса повышать, так никто и не догадается, что ты мужиком остался. А уж я бы тебя ухичила всяко. Мужа-то через ночь дома не бывает, а на тебя дурного никто не подумает. Вот оно и хорошо будет.

Шумил, прижавшись к тёплому женскому боку, усмехнулся.

— А на тую ночь как же? — спросил он.

— Ты уж не серчай, — повинилась Любуня, — я тебя нарочно обстонала погромче, чтобы на тую ночь тебе ничего не моглось.

— Понятно, — беззлобно протянул Шумил. — Значит, детишки от орежа происходят, а вся наша любовь просто для удовольствия... Погляжу я, какое у тебя пузо с этого удовольствия вырастет.

Он погладил Любуню по мягкому животу и сонно пробормотал:

— Значит, муж твой с Митяем в пересменку в дозоре... Так ты мне завтра покажь, в каком доме Митяева Гуля живёт.

1

Мы медленно движемся вверх по Стене. Впереди самый быстрый и умелый из нас — Легкий. За ним грузный, но сильный и уверенный — Ворчун. Я — третий. Ворчун оборачивается и говорит негромко:

— Сет. Еще острия Легкому.

Сет — это я. Я носильщик. Я медленно поднимаю руку, завожу за спину и нащупываю в заплечной сумке три острия, связанные друг с другом волокнами можжевельника. День только начался, и сумка еще полна. Лямки режут плечи. Сумка тянет прочь от Стены, поэтому с утра я особенно тщательно распластываю тело на каменной поверхности. Когда солнце пройдет по небу три ладони вытянутой руки, будет короткий отдых, но пока мы движемся вверх.

Я передаю острия Ворчуну и ловлю его сочувствующий взгляд. Он смотрит на мои пальцы. Вчера, когда на нас напали птицы, мне досталось больше всех. Они разодрали колпак и принялись рвать кожу на шее. Мне показалось, что их клювы разбивают позвоночник. Это было так больно, что я не выдержал и стал закрываться рукой. После этого на пальцы было страшно смотреть. За ночь они затянулись свежей кожей, но белые кости и сухожилия проглядывают сквозь нее, как облака сквозь утреннюю паутину. Ничего. Могло быть и хуже. Главное, что сухожилия целы. Они не срастаются.

Ворчун вздыхает, и что-то бормочет про себя. Понять его невозможно. Легкий считает, что Ворчун и сам не знает, что говорит. То есть в звуках, которые он издает, нет никакого смысла. Я с этим согласиться не могу. И сейчас чувствую, что он бормочет обо мне. Ворчун добрый. Только я и Легкий знаем об этом. На остальных он производит отталкивающее впечатление. Может быть из-за того, что лицо его изъедено муравьями и сквозь лохмотья кожи на скулах проглядывает желтая кость? Или из-за того, что он всегда пристально смотрит в глаза собеседнику? Не всем это нравится. Многие начинают моргать, ежиться, отводить глаза. Когда Легкий укоряет Ворчуна за эту привычку, тот хмуро вздыхает и говорит, что единственный объект, на который он не хочет производить отталкивающего впечатления, это Стена.

Самая сложная работа у Легкого. Даже если некоторых и обманывает та легкость, с которой он ее совершает. Он первый. Он ползет по голой Стене.