Камердинер Шелленберга. Операция «Цицерон» - Людвиг Карл Мойзиш

Тем временем наша техническая оснащенность в Анкаре была настолько усовершенствована, что и Мойзиш, и Цицерон располагали новейшим оборудованием. Но в конце года надежность Цицерона и достоверность его материалов были подвергнуты испытаниям. На одной пленке в кадр попали два пальца — безымянный и средний. Так как Цицерон до этого постоянно утверждал, что имеет многолетний опыт фотографирования и работает в одиночку, по ночам, когда английский посол спит, наше недоверие было оправданным. Цицерон подробно изобразил нам, как он принимается за работу: поскольку он обслуживает своего хозяина вплоть до того момента, когда тот уходит спать, он, как только посол, приняв снотворное, задремлет, достает у него из кармана пиджака ключ от сейфа, открывает сейф и в течение десяти минут фотографирует документы, находящиеся в красной или черной кожаной папке. Ничьих подозрений не вызывает тот факт, что камердинер, обязанный чистить и гладить костюмы своего господина, задерживается ночами на некоторое время в квартире посла.

Но как попали его собственные пальцы в кадр? Один из экспертов в области фото, к которому обратились за консультацией, сказал, что при данных обстоятельствах исключено, чтобы человек мог одной рукой держать документы, а другой навести объектив «Лейки» на фотографируемый объект и нажать на затвор. Даже при помощи штатива и при условии, что расстояние до объекта остается неизменным, немыслимо, чтобы человек выполнил такую работу в одиночку. Приходилось допустить, что Цицерон держал фотоаппарат в зубах или придерживал его подбородком, или пользовался посторонней помощью. Сам я не придавал технической стороне вопроса решающего значения — помогал ли кто-нибудь Цицерону или нет, важно для меня было одно — подлинность документов.

Чтобы облегчить Цицерону ночную работу, один из наших сотрудников, разбиравшихся в технике, предложил поручить ему сделать восковой слепок ключа от сейфа. Воск, размягчающийся от тепла руки, следовало использовать так, чтобы ни на сейфе, ни на ключе не оставить никаких следов, могущих вызвать подозрения.

Тщательно упакованный в двух коробочках, чуть больше спичечного коробка, воск, снабженный технической инструкцией, был отправлен в Анкару. Коробочки были выложены ватой, чтобы содержимое их могло невредимым вернуться в Берлин. Вскоре у нас в руках оказался слепок, а затем и копия ключа, изготовленная мастером-ремесленником. Цицерон, как сообщал Мойзиш, радовался как ребенок, потому что новый ключ действовал легче и тише оригинала. Теперь он мог работать и в отсутствие посла, спокойнее и увереннее.

Когда в январе 1944 года Цицерон начал поставлять малоценную, а иногда и вообще не нужную информацию, например, сообщения о сделках в иностранной валюте и тому подобное, я продолжал в отношении его придерживаться прежней, установленной вместе с Мойзишем линии, но про себя решил: впредь, для облегчения бремени, отягощающего казну, платить Цицерону фальшивыми банкнотами. В общей сложности ему выплатили сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов настоящими ассигнациями и сто пятьдесят тысяч фунтов фальшивыми. Но от этого Цицерон нисколько не пострадал, так как на Балканах и на Ближнем Востоке эти банкноты принимались всеми банками как настоящие.

В феврале-марте 1944 года Цицерон, не дав каких-либо объяснений, внезапно прекратил свою деятельность. В августе 1944 года Турция разорвала отношения с Германией и перешла в лагерь союзников[4].

Он сказал мне по телефону на довольно плохом английском языке, что зовут его Эльяс Базна, что он бизнесмен из Стамбула и не кто иной, как Цицерон — знаменитый шпион времен второй мировой войны. Мы договорились встретиться в Мюнхене в гостинице «Фир Яресцейтен».

Войдя в вестибюль гостиницы, я увидел пожилого лысого полного человека небольшого роста с задумчивыми глазами. Он смотрел на девушку, которая направлялась к выходу. «Как много в Мюнхене красивых девушек!» — обратился он ко мне (на этот раз на французском языке).

Вначале мы говорили о разных не относящихся к делу вещах. Как я узнал, Базне нравится сидеть в вестибюле гостиницы и смотреть на ее обитателей. Потом я спросил его, действительно ли он тот самый Цицерон.

Базна сидел, развалившись в кресле, и беззаботно поглядывал по сторонам, но, когда услышал мой вопрос, глаза его засверкали, сам он выпрямился и посмотрел на меня пронизывающим взглядом. Его явно возмутило то, что я не доверял ему. Только его глаза, тогда и позже, позволяли угадать в нем опасного человека.

Он положил на стол обычную зеленую ученическую тетрадь.

— Это моя жизнь, — вызывающе и решительно проговорил он, словно отвергая мой скептицизм.

Я заметил, что человек никогда не лжет и не приукрашивает правду, когда рассказывает о своем жизненном пути. В ответ он бросил на меня острый взгляд. Затем выражение его лица неожиданно изменилось — и он широко улыбнулся. Теперь передо мной был остроумный собеседник, стремящийся только к одному: заключить выгодную сделку. Улыбаясь, он заметил:

— Вы безусловно правы. Но в этой тетради я сделал из себя героя и даже патриота. — Он подморгнул одним глазом. — Как и каждый человек, я очень большого мнения о себе.

Он раскрыл мне все свои карты и не сделал ни одной попытки что-либо скрыть от меня. В исповеди этого человека я увидел неподдельное тщеславие, какой-то тайный страх и сумасбродное стремление к праздности и роскоши.

Я спросил его, почему вдруг после долгих лет молчания он решил продать свой дневник.

— Мне нужны деньги, — ответил он. — Я хочу начать дело против правительства ФРГ. Германия должна мне деньги. Германский рейх бессовестно обманул меня. Я хочу получить от федерального правительства компенсацию за те фальшивые деньги, которые немцы давали мне, когда я шпионил для них.

(Если он действительно попытается получить компенсацию за те фальшивые английские банкноты, которые выдавались ему в качестве вознаграждения за его шпионаж в пользу Германии во время войны, это дело наверняка протянется бесконечно из-за его упрямства. Но об этом речь пойдет позже.)

В его памяти были явные провалы. И это объяснимо. Ведь со времени его приключений прошло семнадцать лет.

Но он всегда был готов подсказать, где можно получить необходимую справку, чтобы восполнить тот или иной пробел. Два журналиста — Ганс Шварц из Мюнхена и Томас Бейл из Голливуда — потратили месяцы на проверку и уточнение всего того, что рассказал Базна. Третий журналист — Герберт Кауфолд из Мюнхена — проверил те моменты из его воспоминаний, в которых он в какой-то степени сомневался из-за давности описываемых событий.