Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб

Пролог

— Тише, малышка… Тише…

Сено колет мои голые плечи, но я почти не чувствую этого. Все, что я ощущаю — это горячие, влажные губы Ромы на шее. Он не торопится. Целует медленно, смакуя кожу, слегка посасывает пульсирующую точку под ухом, и каждый раз, когда его губы прижимаются сильнее, по моему позвоночнику прокатывается сладкая, тягучая волна. Его фиолетовая челка щекочет висок, мягкая и непослушная, и от этого почти невесомого прикосновения мне хочется выгнуться и замереть одновременно…

Где-то высоко жужжит шмель. Пахнет нагретой травой, сухим сеном и чем-то сладким — ягодами или цветами за сараем. Я плыву. Мое тело тяжелеет и одновременно становится невесомым…

— Ром… — выдыхаю я. Голос выходит совсем не строгим. Он дрожит, выдавая меня с головой.

— М-м? — он улыбается мне прямо в шею. Где-то между ребрами и животом тянет, заставляя внутренние мышцы сладко, жадно сжаться…

Его губы скользят ниже — по шее, по ключице, к ямочке у горла. Он целует ее медленно, а потом проводит кончиком языка по коже, и я закусываю губу, чтобы не застонать… Но именно в этот момент я понимаю, что вторая рука — не его…

Глеб.

Он наклоняется надо мной сверху, его золотая цепочка, холодит мою кожу. Холод металла на разгоряченной коже вызывает резкую, сладкую дрожь.

Глеб перехватывает мой подбородок двумя пальцами, властно, но без грубости, и медленно, очень медленно поворачивает мое лицо к себе.

В его серых глазах нет насмешки. Только темное желание и что-то еще — теплое, почти нежное. Он целует меня глубоко. Не торопясь. Его губы мягкие и одновременно требовательные, язык медленно проникает в мой рот, ласкает, изучает, как будто хочет запомнить каждый мой вздох. Я отвечаю. Не могу не ответить. Поддаюсь ему всем телом, прижимаюсь грудью к его груди, и пальцы сами собой хватаются за его рубашку.

Позади Рома крепче прижимает меня к себе. Его ладонь лежит на моем животе. Большой палец медленно, ласково проводит по кромке майки, по голой полоске кожи над поясом. Потом он чуть поднимает ткань и проводит пальцами уже по коже — вверх, к ребрам, не доходя до лифа и груди, но достаточно близко, чтобы я вздрогнула и выгнулась между ними.

— Ребят… — шепчу я, упираясь ладонью в твердую грудь Глеба. Конечно, это все равно что толкать стену, но я хотя бы пытаюсь. — Ну ребят, правда… нам нельзя…

— Что — правда? — Рома шепчет мне прямо в ухо. Его голос низкий, чуть хрипловатый, и от него мурашки бегут по коже так сильно, что я чувствую их даже между ног… — Скажи, что тебе не нравится. Скажи — и мы сразу отпустим. Честно-честно…

Я молчу. Мне безумно стыдно, но я молчу. Потому что не могу выдавить из себя ни слова, когда его большой палец снова проводит по моей коже — уже ниже, почти у самого края джинсовых шорт.

— Мне воды натаскать надо… — лепечу я наконец, голос совсем слабый. — Грядки полить. Курей…

— Подождут, — Глеб ловит мочку моего уха зубами. Прикусывает нежно, но достаточно остро, чтобы я ощутила немного боли. Потом сразу же проводит по ней горячим языком, успокаивая, и вот это сочетание легкой остроты и нежной ласки почти лишает меня последних мыслей. — Они никуда не денутся…

Он чуть отстраняется и смотрит на меня сверху вниз. В его глазах пляшут черти.

— Маша боится своей мамы, — тихо говорит он, — а целуется так, будто не боится ничего на свете…

Я открываю рот — сказать что-нибудь дерзкое, колкое, что вернуло бы мне хоть каплю достоинства. Но в этот момент Рома, не выдержав, медленно проводит ладонью выше под мою майку. Его пальцы находят нижний край лифа. Большим пальцем едва заметно он поглаживает чувствительную кожу. А Глеб в то же время наклоняется и целует меня снова — уже не глубоко, а медленно, сладко, смакуя мои губы, как будто они самые вкусные, самые желанные в мире…

И вместо слов из моего горла вырывается тихий, дрожащий, совершенно беспомощный стон…

— Ма-а-ша! Ты где⁈ И где эти двое тоже куда-то делись!

1 глава

— Ма-а-ша! Ты где⁈ И где эти двое тоже куда-то делись!

Сердце ухает в пятки.

Мама.

И она ищет не только меня…

Я отпрыгиваю так резко, что сено неприятно колет, застряв в одежде. Кубарем выкатываюсь из стога, на ходу выдергивая соломинки из косы, одергивая задравшуюся майку, прикрываю ладонью пылающие щеки.

— Да, мам! Я тут! — голос получается выше обычного. — Я… Кхм-кхм… сережку обронила!

Она возникает в проеме сарая, чуть заслоняя яркое и жаркое солнце. Смотрит. Долго. Прищурившись и нахмурившись. По позвоночнику тут же бежит холодный пот.

Черт, я что-то точно забыла сделать по хозяйству!

— Сережку, значит, — цокает языком. — Обе вон на месте…

Хватаюсь за уши. Обе и правда на месте.

О, боже.

— Это… это другая. Бабушкина. Я ее в кармане ношу, на счастье… — лепечу я полную ерунду, натянуто улыбаюсь и киваю.

И именно в этот момент теплые, уверенные пальцы Глеба медленно скользят по моей голой щиколотке…

Он лежит в сене, полностью скрытый высоким стогом, и мама не видит ни его, ни Рому, ни того, что происходит ниже моей талии. А он… он не спешит. Кончики его пальцев ласково, почти благоговейно поднимаются вверх по моей ноге — легко, словно перышком, но с такой горячей нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Он проводит по косточке, потом выше — по икре, медленно обводя круги под коленом, где кожа особенно чувствительная. Каждый круг отзывается сладкой, тянущей дрожью, которая поднимается все выше, прямо к середине бедер.

Я стою, улыбаясь маме, а внутри меня все уже горит.

Пальцы Глеба становятся смелее. Они забираются под край джинсовых шортиков, гладят нежную кожу внутренней стороны бедра — там, где почти никто никогда не