Ягодка для двух мажоров - Тома Глуб
Мои колени слабеют. Между ног становится жарко и мокро, пульсация нарастает с каждым его прикосновением. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать, и изо всех сил впиваюсь ногтями в свою ладонь, но это не помогает. Тело предательски выгибается навстречу его руке, жаждая большего.
— Маша? Ты в порядке? — спрашивает мама, слегка нахмурившись.
— Д-да… конечно, — выдыхаю я дрожащим голосом, продолжая глупо улыбаться. — Просто… жарко сегодня.
А Глеб в это время уже полностью подсунул пальцы к тонкой ткани трусиков и медленно, очень нежно гладит кожу рядом. Я едва не закрываю глаза от удовольствия.
Я улыбаюсь маме.
Я улыбаюсь, а внутри меня все дрожит и тает от его ласковых и таких наглых пальцев…
— А парни-то городские где? — мама окидывает двор взглядом. — Отцы их нам на голову свалили, велели в строгости держать, при деле. А они с утра как сквозь землю…
— Спят, наверное! — выпаливаю я слишком быстро. Пальцы Глеба замирают — и тут же опускаются, сжимают мне колено, будто в наказание за «спят». — С дороги ж устали. Городские. Изнеженные…
За стогом сдавленно фыркают в два голоса. Едва слышно, конечно.
— Изнеженные, — хмыкает мама. — Ну-ну. Раз нашлась, иди воды натаскай, грядки полей и всех покорми. До обеда чтоб все сделала. И этих сыщи, скажи, чтоб шли обедать.
— Ага, — выдавливаю. Палец Глеба гладит подколенную ямку, и у меня подгибается нога. — Ага, мам. Мигом…
Она еще миг сверлит меня взглядом, будто чует, нутром чует, что что-то здесь не то, потом разворачивается и медленно уходит к дому.
Я выдыхаю так, словно вынырнула из реки.
Оборачиваюсь — и встречаю два до отвращения довольных лица. Две пары глаз, серых и синих, от которых у меня до сих пор плавятся коленки и горит все, к чему они прикасались…
— «Изнеженные», — повторяет Рома, приподнимаясь на локте, и у меня внутри все сжимается. — Ну держись, Машенька. Ты еще ответишь за эти словечки свои.
Ну вот за что? За что мне все это? За что мне вот настолько судьбенка мстит?
За что отцы сослали их именно сюда, в эту богом забытую деревню?
И, главное, почему оба, не сговариваясь, выбрали меня?
2 глава
За два дня до этого…
Глеб
Свет в «Сатурне» бьет по глазам. Фиолетовые лучи режут темноту, по потолку ползут красные пятна, а бас вбивается прямо в грудь, и сердце начинает стучать в ритм треку. Я люблю это место. Тут меня знают и не задают вопросов. Тут стакан наполняют раньше, чем я успеваю чего-то захотеть.
Но сегодня все это не важно. Так, фон.
Потому что сегодня вернулся Рома…
Я вижу его сразу от входа. Эту челку ни с чем не спутать — она у него теперь фиолетовая, и лезет в глаза. Стоит у нашего стола, вокруг какие-то девчонки, машет руками и ржет так, что смеются все рядом. Полгода…
Полгода этот придурок мотался по своим сборам за границей. И вот он! Прилетел!
— Ну, наконе-е-ец-то! — кричу я сквозь музыку.
Он оборачивается. Лицо вспыхивает. Расталкивает девчонок, летит ко мне, и мы сталкиваемся так, что в глазах темнеет. Лупим друг друга по спине, как два борца.
— Глеб! Братан! Ты вообще не изменился, чертяка!
— А ты оброс, — дергаю его за челку. — Это что у тебя на голове?
— Это, вообще-то, стиль. Тебе не понять, у тебя вкуса с рождения нет.
Я смеюсь. Широко, запрокинув голову и ощущая себя безгранично счастливым. Сейчас не нужно натягивать вежливую улыбку, которую я тяну на отцовских ужинах. Не надо держать лицо… С Ромой не надо быть тем, кем я не являюсь. С Ромой можно просто быть собой…
Мы выпиваем. Музыка качает, бас бьет в кровь, и я чувствую, как с плеч сползает вся та тяжесть, которую я чувствую последние месяцы. Рома орет мне в ухо про Барселону, про какую-то яхту, про то, как чуть не утопил телефон в бассейне, — и я ору* в ответ, и мне хорошо.
Очень хорошо.
— А помнишь, — он наклоняется ближе, перекрикивая музыку, — как мы в десятом угнали тачку с поля для гольфа?
— Это ты угнал. Я просто сел за руль, потому что ты не умел.
— Это все лирика! Главное — врезались вместе!
— В клумбу директора…
— В люби-и-мую клумбу директора! — он поднимает стакан. — За нас. За то, что мы встретились!
Чокаемся.
Вот он, лучший вечер! Первый за полгода.
Дальше все расплывается. Не потому что не помню — помню все. Просто вечер в какой-то момент перестает быть набором событий и превращается в одну сплошную яркую полосу…
Танцпол. Чьи-то тоненькие руки, но чет сегодня не хочется, хочется приключений на задницу, а не на голову и член. Потому, я быстро отвадил девчонку.
Шот, который Рома вливает в меня с криком «за дружбу не отказываются!». Снова танцпол. Другая девчонка в чем-то серебристом, хохочет над каждой моей шуткой. Рома на диване отжигает так, что у охраны лица как на похоронах. Потому что ни ему, ни мне невозможно что-то предъявить.
А потом мы выбрались на улицу.
Ночь теплая, немного даже душная. Неон красит асфальт в кислотный цвет. Моя машина — низкая, черная, та самая, что отец подарил на восемнадцать со словами «только не угробь» — стоит у входа, и в стекле дрожат фонари. Я ее как бы уже больше трех лет берегу…
— Прокатимся, — говорит Рома. Глаза горят. — Чуть-чуть. По пустой набережной, с ветерком!
И я, гений, соглашаюсь.
Сажусь за руль. Я почти трезвый, по крайней мере, так мне кажется. Так ведь всегда кажется, да? Выруливаем на набережную, и мотор отзывается глубоким