Никто не узнает - Юлия Амусина

— Марк, а… что с твоей матерью? — нехотя спрашиваю я, понимая, что произошедшее не выйдет спустить на тормозах, да и мне больше не удастся терпеть эту двуличную корову и делать вид, что все нормально.

— А что с ней?

— Как ты ей объяснишь, что мы уезжаем вместе?

— После того, что случилось, тебя все еще волнует моя мать? — удивленно приподнимает он бровь.

Сука, мерзкая расчетливая сука! Но Марк верно сказал, она его мать, и с этим придется считаться, если мы с ним какое-то время будем действовать сообща, во что все еще трудно поверить.

— Плевать мне на нее…

— Ты можешь обойтись без этого? — он кривится. — Между прочим, я собираюсь тебе помогать, а ты зачем-то упорно продолжаешь настраивать меня против себя.

— Ты так говоришь, будто все это касается меня одной.

— Не одной, — качает головой Марк. — Именно поэтому мы уезжаем вместе. Спускайся, как будешь готова. И поторопись, сестренка, время бежит. Я жду тебя внизу.

* * *

Толкнув дверь, выхожу во двор и возле своей машины вижу Марка, который о чем-то беседует с дежурившим охранником. Радует, что нигде не видно Татьяны, меньше всего мне хотелось бы сейчас пересекаться с этой мерзкой сукой. Кажется, моя неприязнь к ней за несколько минут того кошмарного разговора взметнулась до наивысших пределов и преобразовалась в жгучую ненависть, сметающую абсолютно все на своем пути. Я действительно ее ненавижу — за двуличие, притворство, близость к отцу и ту пощечину, которую она отвесила мне за правду. Как только духу хватило… Но все это по странной причине совсем не мешает мне посадить в свою машину ее сына и отвезти его к себе.

Это какое-то бесконечное безумие на грани абсурда. Я не понимаю, как вообще могла до такого докатиться и что за чертовщина происходит в моей жизни, но наше шаткое взаимодействие с Марком кажется мне до безрассудного правильным, а сам он — единственным человеком, способным реально помочь. Полный бред, но я почему-то очень хочу в него верить.

В конце концов, если Марк не сумеет помочь, мне никто больше не поможет. А сама я не справлюсь, этот ночной псих в итоге сведет меня с ума, и я ничего не смогу с ним сделать, мне даже неизвестно, кто он и чего от него ожидать.

Стараясь не акцентировать внимания на своих трясущихся ладонях, я завожу двигатель автомобиля. Марк возится с радио, перещелкивает радиостанции, толком не останавливаясь ни на одной из длинного списка. Похоже, ему ничего не нравится. А что ему вообще нравится?

— Какую музыку ты слушаешь? — зачем-то спрашиваю я, хотя мне, в принципе, все равно на его предпочтения. Наверное, мне просто нужно отвлечься, занять нас обоих непринужденной беседой на безопасную тему, притвориться, что все хорошо, никаких неприятностей, мы просто едем в одной машине вовсе не за тем, чтобы разгребать наши общие проблемы…

— Классику, — хмыкает Марк, продолжая терзать радио.

— Классику? — удивленно переспрашиваю я.

— Чайковский, Рахманинов… тебе это о чем-нибудь говорит? — наверняка издевается он.

— Представь себе.

— Серьезно?

— Иногда мне кажется, что из нас двоих именно я росла в глухой деревне.

— Сестренка, ты можешь быть проще?

— Проще? — приподнимаю бровь. — И это мне говорит человек, который признается в любви к классической музыке?

— Нель, завязывай нервничать, — внезапно произносит Марк. Молчу и только сильнее стискиваю руль, понимая, что он чертовски прав, я жутко нервничаю и поэтому цепляюсь к нему, каждому его слову, даже вполне невинному. А еще я нервничаю из-за его близости. Меня просто накрывает, я перестаю быть собой и с трудом могу себя контролировать рядом с ним, но главное, что это не проходит — с каждым новым днем, каждым нашим вынужденным контактом становится только хуже. Его слишком много в моей жизни.

— Нель? — зовет Марк, не сводя с меня взгляда, и я, не совсем отдавая себе отчета в том, что делаю, резко бью по тормозам. — Может, лучше я сяду за руль?

— Поцелуй меня, — одними губами прошу я, не глуша мотор и не двигаясь, продолжая цепляться за руль, только закрывая глаза, чтобы не видеть его ответного взгляда.

Я жду привычных насмешек, колкостей в свой адрес, жду, что он засмеется и вновь назовет меня дурой, но ничего этого не получаю — он просто берет меня за плечо, разворачивая к себе, и накрывает губами мои губы, целуя неторопливо, словно продолжая нашу негласную игру в «ничего не происходит». Он как будто чувствует мой настрой… меня. А может, так и есть на самом деле? Может, он действительно способен меня чувствовать?

Я не думаю, гоню прочь мысли, обвиваю ладонью его шею, притягивая к себе ближе, с живостью отвечая на поцелуй. Странно, но мне больше ничего не надо, только целоваться с ним в укрытии наступившего вечера, этого почему-то достаточно, чтобы нервозность чуть притупилась, а я смогла вернуться к управлению автомобилем. Марк все еще посматривает на меня с подозрением, но я сосредотачиваюсь на дороге. Упорно качаю головой на еще одно его предложение сесть за руль.

Мы въезжаем в город. У Марка оживает мобильный телефон, он достает его, бросает взгляд на экран и, отклонив вызов, молча убирает аппарат обратно в карман. Мое любопытство разъедает неизвестно откуда взявшимся стремлением докопаться до правды. Марк никак не комментирует неотвеченный звонок, а мне все сильнее хочется узнать, почему он сбросил вызов, и кто вообще может звонить ему в такое время.

Стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, кошусь на Марка:

— Почему ты не ответил?

— Не захотел.

— А что так? Не хочешь разговаривать при мне со своими девицами?

— Что это — ревность? — прищуривается Марк.

— Еще чего! Просто как-то подозрительно. Будто тебе есть, что скрывать.

— Было бы подозрительно, если б я названивал на твой домашний номер, — хмыкает он, отворачиваясь к окну.

Надо же, так и не ответил. Можно попробовать его обмануть, прикрыться подозрениями, выдумать кучу самых убедительных отговорок, но себя не обманешь — я и правда ревную, хотя должна бы порадоваться, если он найдет себе еще какую-нибудь дуру и оставит меня в покое.

К счастью, мы уже подъезжаем к моему дому. Паркую машину на своем привычном месте и, развернувшись к Марку, зову его за собой. Мы молча