Очень Лысые Горы - Мария Кимури
Основным ее развлечением было отказываться от "настоечки" с лауданумом по вечерам: Авдотья настаивала и ссылалась на волю его сиятельства, Марья, стараясь не выходить из роли, заверяла, что от "настоечки" у нее ужасные, невыносимые кошмары, и делала вид, что отпивает один глоток. После третьего раза она словила нешуточный страх зависимости и готова была вылить настоечку хоть в ночной горшок.
На третий день болезная княжна Марья, наконец, восстала, рассудив, что достаточно вспомнила основы предмета, и что еще немного неподвижности — и она вылетит из роли полностью, сорвав злость на великом преподавателе или, что еще хуже, на ком-нибудь безответном. И сама распахнула окна, которые Авдотья с неохотой открывала ненадолго, после просьбы, а потом тихонько прикрывала обратно при первой возможности. Снаружи прилетела прохлада: накануне шли мелкие дожди, сегодня низкие рваные тучи еще ползли с севера, а кусты под окнами комнаты Марьи оказались уже поспевшим крыжовником и мелкой, но несомненной черной смородиной.
Она набрала две горсти крыжовника прямо из окна — некрупного, темного, кислого, как на даче покойной бабушки. Двенадцатилетняя Ринка уходила в кусты крыжовника со складным стулом, чтобы читать и вот так есть ягоды, не отрываясь от "Властелина колец" или книг из "Библиотеки приключений", сидела там часами, если двоюродный брат не докапывался… Дача давно продана, кусты вырублены, на участке покупатели отгрохали домину в три этажа, двоюродный брат спился после армии и пьяным попал под машину. По щекам легко побежали слезы, давая крыжовнику соленый вкус, а потом так же легко закончились. За кустами крыжовника начинались бесчисленные яблони, а справа за ними вставали в ряд высокие липы.
Она накинула теплую шаль на тонкое домашнее платье — ей было немного зябко — и отправилась искать выход в сад. Парадная дверь вела на другую сторону, в красивый регулярный парк, вовсе ненужный сейчас. Она вернулась, поблуждала по дому, встретив мужика, что приносил ей книги, и вызвав его удивление, и с третьей попытки нашла высокие двери, распахнувшиеся в яблоневый рай.
Домашние мягкие туфли быстро промокли, но было только радостно после нескольких дней в четырех стенах. Сад тянулся далеко назад от усадьбы, старые яблони перемежались молодыми, и на некоторых деревьях уже висели яблоки. Она брела прямо между деревьев, по траве и мягкой земле, вдыхая летний воздух, а сад все не кончался. Сбоку начались заросли смородины, там работали девушки и женщины, собирая ягоды в корзины и напевая — они дружно на Марью уставились, словно очень давно не видели ее здесь, а затем, о господи, вразнобой поклонились в пояс. Зачем они здесь, думала с досадой, как было бы хорошо спрятаться в этих кустах сейчас — до вечера.
Сад однажды все же закончился, оборвался еще одной полосой кустов — шиповника, заполненного яркими ягодами. За ними открывался большой огород — ровные ряды капустных и картофельных гряд, яркая зелень, несколько задов, обтянутых выцветшей тканью, торчали над ними. Она поколебалась, искать ли проход туда или пойти на липовую аллею, но пока думала, вопрос решился сам собой: ее догнала запыхавшаяся Дуняша.
— Вас ищут везде, — выпалила она испуганно. — Его сиятельство очень недоволен! Обед, обед пропустили… ноги промочили! Марья Николавна, мокро ж все!
То, чем девушка размахивала на бегу, оказалось кожаными туфлями, а домашние на ногах правда испачкались и промокли. Она молча переобулась и направилась обратно. Энтузиазм прошел, навалилась усталость, то ли недавняя лихорадка еще сказывалась, то ли Марья была настолько домоседкой, что и прогулка по траве ее утомила. Это она исправит. Это не беда.
И вот сейчас, даже не в движении, а в усталости от него, ее догнало совершенно новое, невиданное ощущение: ей было неудобно всей собой. Тело было тяжелым, неуклюжим, ступало неровно и непривычно. Еще она смотрела на землю словно бы немного не с той высоты, и тяжесть распределялась немного иначе. До жути похоже на состояние после перелома, когда она еще и прибавила почти восемь кило, только ноги не болят. Вернулось ощущение "скафандра" и тела, которым управляют изнутри и через силу и сознание. Она брела и отстраненно отмечала: раз вернулось после утомления — значит, будет еще случаться; если вначале все было хорошо — значит, скафандр обминается и осваивается постепенно, и нужно больше движения и бодрости, чтобы чувствовать тело своим.
Поднимаясь на заднее крыльцо, она едва не упала. На короткий и жуткий момент ей вдруг показалось, что ноги не просто ее не слушаются — их нет, и слушаться нечему. Только переступив несколько раз с ноги на ногу и едва удержавшись от того, чтобы взять ступню в ладонь и потрогать, она отогнала жуткую иллюзию. Все тот же мужчина почти выбежал к ним из глубины дома, теперь очень обеспокоенный, он несколько раз повторил:
— Ну что ж вы, Марья Николавна, ну что же… Чуть не босой ушли, говорят! Его сиятельство вас требует и сердится. Обед прошел и урок уже прошел почти. А вы не сказали ничего…
— Ушли прямо через весь сад в домашнем, — нажаловалась Дуняша, поймала взгляд Ринки — сейчас точно Ринки, на роль почти сил не было — и осеклась.
Все в том же состоянии она медленно прошла за Тихоном: тот хотел на этот раз ее доставить по адресу и в целости, и тем избавил от поисков княжеского кабинета.
Старый князь Болконский, на этот раз в фартуке, мерил шагами кабинет, постукивая каблуками, и продолжил это делать, когда Марья уже вошла и сползла на стул. На этот раз тело не боялось — оно для страха слишком устало. Книга и ее тетрадь уже лежали здесь на столе, раскрытые. А Болконский ходил и ходил, может, и не думая о впечатлении, просто негодуя.
Портрет молодой женщины в темной рамке висел на стене — не на виду, словно бы чуть в стороне, словно его не решались убрать, но и не хотели вешать на главное место.
— Глупости какие, — сказал князь наконец. — Если ты здорова, изволь впредь глупостями не маяться вместо