Красный. Пепел - Максим Александров

— Вот тут, видишь? — Седов присел рядом, и тыкал пальцем. — Вот тут, ставлю на всё, был угол избы. А вот здесь, посмотри, — хороший, такой слой золы. Сантиметра три, если не больше. Это горело мощно, при высокой температуре. Может, а скорее всего так и было, сверху ещё и рухнуло что-то.

Алексей, уже даже не слушая, кивнул. Он видел. Он мог представить это строение: скорее всего это была низкая, приземистая, крытая соломой изба. И то, как она горела — жарко, с треском, выбрасывая в то зимнее небо снопы искр.

— Если повезёт, — продолжал Седов, — найдём что-нибудь ценное. Может, наконечник. Может, крестик. Ты же знаешь, люди в панике хватали самое дорогое, а потом роняли. Ну или настигали…

— Знаю, — сказал Алексей.

А ведь он действительно знал. Он, неоднократно, читал — в летописях, которые тоже подвергались сомнению, в археологических отчётах — им он верил больше, в научных статьях — к сожалению, его назовём их "коллеги" брали информацию как раз, из этих летописей. Олег перелопатил все что касалось истории сокрушения Рязани, Изначально были сухие строчки, просто как сводка в газете, а потом уже историки и "историки" на разных уровнях дополняли. Просто как студенты на защите диплома, Люди хватали детей, иконы, утварь — и бежали. А потом их настигали монгольские стрелы.

Студенты по-разному к нему относились, где-то раздавались смешки, когда Алексей неуклюже спрыгивал в место копа или приседал над маленьким кусочком затвердевшей глины, а кто-то косился на него с уважением и лёгким недоумением: вот он, пожилой мужик, доктор наук, как оказалось еще и писатель — в нет, молодец, лезет в яму, что-то ворчит, светит фонариком, разглядывает каждый кусочек грунта. Но Алексей лез все равно, ему было уже плевать что подумают другие, это приходит с опытом. Потому что не мог иначе. Он приехал даже не больше чем для сами раскопок, он их повидал достаточно в жизни, Потому что сюда приехал он ради другого — ради земли, ради запаха, ради ощущения, что прошлое рядом, только руку протяни, а может и ради ощущения жизни, ради вот этих ребят, которые напоминали ему, что он тоже был студентом и была цель, а теперь, может и нет.

К концу вечера они нашли две вещи: глиняное пряслице и маленький бронзовый крестик с обломанным ушком. Крестик был простым, без украшений — такие носили простолюдины. Женщина или ребёнок. Учитывая слой, скорое всего его просто забыли либо имело место быть рывку, кто-то зашел в дом и рванул ворот, что слете крестик. Но это опять же домыслы, завтра надо будет копать глубже.

Алексейпосле долго вертел крестик в пальцах, представляя как его владелец мог его потерять, мысли не шли, а потом аккуратно положил в пакетик для находок. Утром, все утром, там и разберемся.

— Вот тебе и моментик для книги, — сказал Седов, хлопнув его по плечу. — Напиши про неё. Ну или того кто, носил этот крестик.

— Может, и напишу, — ответил Алексей.

Но мысли его были далеко. Мысли его были о том, что меньше чем через три года после того пожара, следы которого он сейчас держал в руках, монголы снова придут на Русь — на этот раз на южные княжества. Огонь запылает в Киеве, Чернигове, Владимире-Волынском, и масштаб разорения будет ещё страшнее.

Вечером, после ужина, он ушёл к реке.

У него была привычка — гулять перед сном. Не меньше часа, в любую погоду. В городе он ходил по набережной или по парку, здесь — вдоль берега Оки. Ходьба помогала думать. А подумать было о чём.

Роман буксовал.

Он работал над ним уже шесть лет. Начал ещё когда был жив отец, — тот самый отец, прошедший Сталинград, от которого Алексей унаследовал молчаливую, сдержанную манеру говорить и привычку не жаловаться. Отец умер, не дождавшись выхода книги. Может, поэтому она и не шла? Может, он боялся её закончить, потому что тогда исчезнет последняя ниточка, связывающая его с отцом?

Алексей не знал. Он вообще многого не знал о себе — историк, привыкший анализировать чужие жизни, терялся, когда дело касалось его собственной.

Героем романа был Олег Ингваревич Красный — реальный рязанский князь, живший в первой половине XIII века. Алексей выбрал его не случайно. Ему нужен был персонаж, о котором мало что известно, — чтобы заполнить пробелы воображением. Известно было только, что Олег сражался под Коломной, попал в плен к Батыю, провёл в Орде четырнадцать лет, а потом вернулся и стал великим князем. Умер своей смертью, что для рязанского князя той эпохи было почти чудом.

Но что это был за человек?

В летописях ни слова. В «Повести о разорении Рязани Батыем» Олег упоминался статистично, просто мельком, просто в паре строк. Историки спорили даже о том, кем он приходился Юрию Игоревичу — племянником или младшим братом. Не было портретов, не было его описаний, семья, дети, родственники. Нет. Только скупые данные что он был братом Юрий Ингваревича. Что Алексей смог раскопать, доводя до седых волос библиотекаря — ничего! Только имя, а, еще, прозвище («Красный» — если верить каким-то скупым данным, то есть красивый) и абсолютный ноль в его биографии.

Сколько уже раз Алексей пытался оживить этот контур, этот образ. Но все время останавливался. Надо было придумать Олегу лицо, голос, привычки. Но каждый раз, когда он садился писать, получалось что-то шаблонное, до омерзения картонный персонаж появлялся, которому не что что главную роль можно отвести, ему даже не доверишь в самой простой роли поприсутствовать, просто статистическая декорация, а не герой. То ли он слишком старался следовать исторической правде, то ли, наоборот, слишком много выдумывал. Может надо было выбрать золотую середину? Сейчас же он застрял на сцене гибели Олега. Точнее, мнимой гибели — ведь в реальной истории Олег выжил. Но читатель-то этого не знает. Читатель должен поверить, что герой погибает, — чтобы потом, когда Олег вернётся из плена, эффект был сильнее. Интрига есть, "гибель" Олега есть, но как читатель увидит и будет сочувствовать Олегу, если он сам не может