Красный. Пепел - Максим Александров

По толпе прошёл глухой ропот. Кто-то выкрикнул: «Смерть предателю!» — и этот крик подхватили. Олег поднял руку, и гул стих.

— Смерть — это просто. Смерть — это то, что монголы делают каждый день. А мы не монголы. Мы — рязанцы. И судить будем по-нашему. По правде. Когда придёт время. А пока — пусть сидит. Пусть смотрит, как мы выживаем без него. И как мы вернёмся. Завтра я иду на пепелище. Кто хочет — со мной.

Он обвёл их взглядом.

— Мы не сломлены. Мы не разбиты. Мы — армия. Потрёпанная, израненная, но армия. И весной мы начнём воевать. Не обороняться — нападать. Они сожгли наш город. Мы сожжём их покой.

Толпа загудела. Сначала — тихо, потом всё громче. И когда Корней выкрикнул: «Веди, княже!» — гул перерос в рёв. Они были готовы.

Потом начали говорить остальные. Тихон — о том, что лес для нового строительства уже присмотрен, что брёвна можно брать прямо здесь, не выходя за периметр. Доброга — о том, что походную кузню можно расширить, что железа хватит на десяток мечей и сотню наконечников, нужно только угля побольше. Демьян — о тропах, о тайниках, о том, что у него есть ещё два места в лесу, где можно прятать людей. Лют — о дозорах, о ловушках, о том, что монголы пока в лес не суются, но к весне могут осмелеть.

Олег слушал их и понимал: это не просто выжившие. Это армия. Потрёпанная, израненная, но армия. И у неё есть командиры.

Вечером Олег обошёл лагерь ещё раз. Теперь — с пристрастием, заглядывая в каждую землянку, проверяя, как разместили раненых, как кормят детей, как организована охрана. Он говорил с людьми — не как князь, а как командир, который проверяет позиции перед долгой зимовкой. Спрашивал, где не хватает одеял, где протекает крыша, где нужно усилить дозоры.

— Там, у ручья, можно поставить ещё одну кузню, — сказал Доброга, показывая на ровную площадку у воды. — Место хорошее: вода рядом, уголь можно жечь тут же. Я уже присмотрел.

— Ставь, — кивнул Олег. — Людей дам.

— У меня есть ещё два места для тайников, — добавил Демьян. — Одно у Чёртова болота, другое — на старой вырубке. Если монголы найдут этот лагерь — уйдём туда. Я уже пометил тропы.

— Добро, а должны? Я сюда, знаю тропу добираюсь с трудом, пока шел трижды заплутали.

— Осторожность, князь, всего лишь осторожность, а ещё, княже, — сказал Лют, — нам нужно больше дозорных. Сейчас у меня по два человека на пост, но этого мало. Если монголы придут — мы узнаем слишком поздно.

— Возьми людей из ополченцев. Тех, кто на ногах. Обучи.

Лют кивнул.

Олег подошёл к костру, где сидели его ближники — Жданко, Корней, братья, Доброга с сыном, Демьян, Лют, Щур. И сказал то, что должен был сказать:

— Завтра я иду на пепелище. Со мной пойдут добровольцы. Нужно найти выживших, похоронить брата и забрать всё, что уцелело. Еремей может быть жив — Корней сказал, тела не нашли. Если он в подвале — у него есть шанс. И ещё — нужно посмотреть, что осталось от города. Что можно использовать. Что можно восстановить.

Вызвались все. Олег отобрал четверых — Корнея, Жданко, Луку и Люта. Остальные останутся в лагере — охранять, лечить, готовиться к зиме.

Он сидел у костра и смотрел на пламя. Мы отступили. Но мы живы. И мы вернёмся. Не сегодня. Не завтра. Но вернёмся. А пока — зима. Долгая, тёмная, холодная зима. И за эту зиму я сделаю из этих людей армию. Такую, которой ещё не было.

Ульяна подошла к нему, когда все начали расходиться. В руках у неё был топор мужа — тот самый, заточенный до бритвенной остроты.

— Княже, — сказала она, и голос её был спокойным, как замёрзшая река. — Ты сказал правду. Теперь я знаю. — Она помолчала. — Я хочу учиться. Не просто таскать воду и перевязывать. Хочу бить. Как Фрол. Возьмёшь?

Олег посмотрел на неё — на эту женщину, которая потеряла всё, но не сломалась.

— Возьму, — сказал он. — Завтра же начнём.

Ульяна кивнула и отошла. А Олег ещё долго сидел у костра, глядя в пламя, и думал о том, что завтра ему предстоит снова увидеть свой город. То, что от него осталось. И похоронить брата. И найти тех, кто, возможно, ещё жив.

Корней подошёл к нему, когда костёр уже догорал. Он сел рядом на бревно, вытянул ноги к огню и долго молчал. Потом сказал:

— Я думал, что умру в тот день. Когда стена рухнула. А теперь сижу здесь. И не знаю, что чувствовать.

— Не надо чувствовать, — ответил Олег. — Просто делай.

Корней кивнул и ничего не сказал. Они сидели вдвоём, глядя, как угли дышат алым в темноте.

Где-то в глубине лагеря, у ручья, стоял Лют. Он смотрел на воду, отражённый свет костров дрожал на её поверхности, и было непонятно — видит ли он что-то в этой воде или просто смотрит, чтобы не видеть того, что осталось за спиной.

Но это будет завтра. А сегодня — у них был лагерь, у них были припасы, у них было оружие. И у них была надежда. Тихая, упрямая, как сами эти люди.