Красный. Пепел - Максим Александров
— Стояли! — выкрикнул кто-то из темноты. Кажется, Жданко, и его голос прозвучал как клич.
— И мы будем стоять дальше. Но не просто стоять. Мы будем усиливаться. Мы будем делать их жизнь сложной. Мы будем бить их там, где они не ждут. В лесу. В поле. На переправах. Ночью. Днём. Всегда. Мы будем мстить. И наша месть будет не слепой яростью, а холодным расчётом. Такой местью, которую они запомнят.
Люди загудели. Гул был негромким — одобрительным, глубоким. Кто-то начал хлопать. Один. За ним — второй. Третий.
— Веди, княже! — крикнул Жданко.
— Я поведу. Но мне нужны вы. Каждый из вас. Кто может держать топор — к Тихону. Кто может ковать — к Доброге. Кто может охотиться — к Люту. Кто может лечить — к лекарю. Кто может готовить — к Ульяне. Работы хватит всем. Никто не будет лишним. Никто не будет брошен. А когда придёт время — мы ударим. Не сегодня. Не завтра. Но ударим. Так, что земля задрожит.
Он замолчал. Тишина стояла такая, что слышно было, как осыпаются угли в яме. Потом кто-то начал хлопать. Один. За ним — второй. Третий. И вот уже все, кто мог, били в ладоши. Нестройно, неумело, но искренне. Это была не овация князю. Это была клятва. Клятва выжить. Клятва отомстить. Клятва возродиться из пепла.
На краю лагеря, под старой елью, в отдельной яме сидел Гостомысл. К нему приставили двух человек — из тех, кому Олег доверял безоговорочно. Боярина не пытали, не допрашивали — просто держали, ожидая княжеского суда. Олег решил: судить будет потом. Когда остынет. Когда перестанет видеть перед глазами открытые ворота и холопов Гостомысла, пытавшихся запустить врага в город. Сейчас у него не было времени на суды. Сейчас у него было время только на жизнь.
Глава 18. Возрождение. Часть 2
Евпатий, сын Льва, боярин рязанский, вернулся на пепелище через седмицу после падения города.
Он не знал точной даты. Даты больше не имели значения.
Отряд его — двадцать три человека, всё, что осталось от дружины, ушедшей с ним в Чернигов три месяца назад, — стоял на краю того, что когда-то было Рязанью. Кони всхрапывали, чуя запах гари, и этот запах был таким густым, таким плотным, что его, казалось, можно было потрогать руками. Снег здесь был не белым, а серым, перемешанным с пеплом, и под копытами коней он превращался в грязное, чёрное месиво. Люди молчали. Сам Евпатий смотрел на обугленные остовы домов, на почерневший частокол, на холм, где раньше стоял княжеский терем, и не мог произнести ни слова.
Он уехал отсюда три месяца назад. Уехал с надеждой. Михаил Черниговский обещал помочь. Евпатий верил. Он ждал месяц. Второй. Третий. А потом понял — не поможет. Никто не поможет. Рязань одна. И вот теперь Рязани больше нет.
— Боже мой, — прошептал кто-то за спиной. — Боже мой… Да что ж это такое…
Евпатий не обернулся. Он смотрел на город и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное. Ярость. Чистая, незамутнённая, раскалённая добела.
— Кто? — спросил Евпатий. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Кто это сделал?
— Монголы, — ответил старый дружинник Добран. — Больше некому.
— Я знаю, что монголы. — Евпатий сжал кулаки. — Я спрашиваю: кто именно? Какой тумен? Чей?
Никто не ответил.
Евпатий спрыгнул с коня и пошёл по пепелищу. Сапоги проваливались в золу, перемешанную с подтаявшим снегом. Он шёл мимо рухнувших домов, мимо обгорелых тел, и с каждым шагом ярость его крепла. Но вместе с ней росло и что-то другое. Удивление.
Перед стенами, на подступах к городу, он видел следы чудовищной битвы. Ямы-ловушки — некоторые ещё зияли чёрными провалами, хотя снег уже начал заметать их края. На дне темнели острые колья, обломанные, окрашенные засохшей кровью. Остовы осадных машин — одна лежала на боку, вторая была разбита в щепу. Надолбы — толстые брёвна, врытые под наклоном, — всё ещё торчали из земли, и на некоторых висели обрывки сбруи, вырванные с мясом. А вокруг — повсюду, куда ни глянь, — лежали конские трупы. Многие сотни конских тел, застывших в неестественных позах, уже припорошённых недельным снегом, но всё равно различимых. Один конь так и остался лежать, напоровшись грудью на заострённое бревно. Другой провалился в яму — только задние ноги торчали из сугроба. Третий лежал на боку с переломанными ногами, и вокруг него снег был истоптан десятками копыт.
И повсюду — он не мог не заметить — повсюду, среди руин и конских тел, лежали монгольские трупы. Не десятки. Сотни. Замёрзшие, припорошённые недельным снегом. У кого-то из сугроба торчала стрела с узким бронебойным наконечником. Кто-то так и остался лежать в яме, пронзённый кольями. Кто-то упал лицом в снег, и снег вокруг него был чёрным от запёкшейся крови.
— Добран, — позвал Евпатий. Голос его прозвучал странно — не яростно, а скорее задумчиво. — Ты видишь?
— Вижу, боярин. — Старый следопыт остановился рядом, оглядывая поле. — Их тут… много. Очень много. И кони… гляди, сколько коней. Это не просто оборона была. Это бойня. Они положили их тут не одну сотню. И далеко не две.
Из-за его спины выступил молодой дружинник Ратибор — широкоплечий, с выбитым зубом и вечно хмурым взглядом. Он долго смотрел на поле, на ямы, на конские туши, и лицо его менялось — от ужаса к чему-то похожему на гордость.
— Это ж кто такое устроил? — проговорил он. — Это ж не просто отбивались. Это ж… это ж как на охоте. Заманили, загнали, перебили. Я такого не видел никогда. Это ж какой воевода нужен, чтобы так всё рассчитать? Ямы, колья, надолбы… Да тут каждый шаг продуман. Каждый шаг! Кто это? Кто вёл оборону?
— Не знаю пока, — ответил Евпатий. — Но я хочу знать. И я