Проспер из Фламинго - Морис Декобра

В тот вечер в «Розовом Фламинго» происходил парадный ужин с котильоном. В сверкании хрусталя и драгоценностей, пары отдавались веселью, танцуя шимми и фокстрот. Четыре негра джаз – банда неслись, как четыре апокалиптических всадника. Они напускали на посетителей все бичи какофонии. Труба передавала в минорном тоне завывания грешника, погруженного в кипящую смолу; скрипач воспроизводил пронзительный визг хорька, пойманного в западню; пианист с руками, напоминающими больших черных пауков, распространял на клавишах лавину пиччикато, похожих на щекотание, и целые потоки арпеджио, звучавших как хлопанье бича; и, наконец, литаврист, страдавший, казалось, одновременно и верчением баранов, и пляской св. Витта, и горной болезнью, жонглировал палочками, барабаном, тарелками, литофоном, бубенчиками, автомобильной трубой и кастаньетами. И «цвет цивилизации», сидевший вокруг, слушал все это с видимым удовольствием. Никто из них не думал о том, чтобы положить конец этому оглушительному циклону. Ни одному из них не приходило в голову четырьмя револьверными выстрелами остановить этих четырех бесноватых, недавно прибывших с Пятой авеню [Улица миллионеров в Нью-Йорке], где в течение года они доставляли своим диким шумом удовлетворение ночным гулякам Нового Света. Эти джентльмены в смокингах и эти полуобнаженные женщины, которые с пренебрежительной улыбкой смотрели бы на тамтамы караибов или на суматоху веселящихся Матабелэ, визжали от радости, слушая это, вошедшее в моду развлечение и бомбардировали друг друга с диким остервенением целлулоидными шариками, бумажными цветами и серпантином.

Проспер, в промежутках между заказами, наблюдал за ними с пресыщенной и немного меланхолической улыбкой человека, который должен сказать «прости» этим нервирующим забавам. Он узнавал здесь своих верных завсегдатаев, маленьких мужчин, часто находящихся в разладе с судебными властями; набитых золотом иностранцев, восточных лодочников или миллионеров неопределенной национальности, которые вчера еще ели руками, а сегодня окатывают Париж грязью своей необузданной роскоши; южноамериканских легкомысленных сеньоров с легко доставшимися им пезетами и молчаливых янки с беспредельным количеством долларов. Он узнавал здесь добрые старые силуэты «Всего Парижа», участников грустного хоровода, несущегося с шумом, напоминающим бряцание костей скелета, из Монмартра в Довиль, из Биаррице в Монте Карло. Он видел под блестящими люстрами танго, отплясываемое злословием и алчностью, отвратительный кортеж лицемерия и лжи, тесно сплетающихся с диким разгулом. Ему казалось, что ужинающие, опьянённые крепким шампанским, склоняются над скелетами с обнаженными челюстями, и что жемчуг ожерелья украшает костлявые ключицы Смерти, нарядившейся в туалет с улицы Мира. Легкая дрожь охватила его, он пожал плечами и подумал, что эти глупые фантазии пришли ему в голову из романа, который он прочел накануне. Несмотря на то, что он получил только элементарное образование, он читал, он наблюдал, он обогащал свой опыт ежедневным общением с парижским веселящимся миром. И, раскладывая на десерт огромные ягоды клубники, завернутые в вату, как срезанные миндалины, он пробормотал:

– Я идиот… Все эти паяцы очень милы, и я желаю им продолжать их забавы до скончания веков.

И решив весело похоронить свою жизнь метрдотеля, он предался вдруг крайнему оптимизму. К чему вызывать скелеты? Зачем прибегать к ребяческому символизму, достойному завистливого рифмоплета, рычащего на богатство, как грязная уличная собачонка на гордую борзую? Все эти светские люди, все эти новоиспеченные богачи, все эти гуляки, все они очаровательные необходимые обществу, как разноцветные перья павлину. Наполнить их пустые головы слишком глубокими мыслями и слишком серьезными заботами? Для чего?.. Цирку нужны клоуны, чтобы забавлять детей, свету нужны снобы, чтобы развлекать бездельников.

И Проспер насыщал свои глаза и уши этим последним весельем. Он находил своеобразными и забавными увядших красавиц, вешавшихся на шею своим угрюмым кавалерам и трогательными старых кутил, нашептывавших мадригалы на ухо рассеянным куртизанкам. Они имели полное право веселиться. Во Франции, очевидно, смешное не убивает, раз дансинги и салоны не бывают усеяны каждое утро трупами и умирающими людьми.

– Господин барон, я имел много неприятностей из-за того, что хотел сохранить для вас этот столик… Вот там… Следуйте за мной господин барон…

Барон Гедвиг только что вошел со своей супругой. Это была пара, о которой складывались легенды в «Розовом Фламинго». Они являлись сущим провидением для местных Билитис [Греческая поэтесса, последовательница Сафо] в момент денежных затруднений. Эта пара скандинавов, спокойных и упитанных, проявляла вызывающие вкусы Оленьего парка [Загородный парк Людовика XIV, в котором устраивались самые разнузданные оргии]. Со спокойной дерзостью людей богатых и довольных возможностью грешить вдали от своей родины, они являлись ужинать в «Розовый Фламинго», выбирали двух женщин, подходящих для времяпрепровождения, которое легенда приписывает митиленским девам, уводили их в отдельный кабинет и предлагали им развлекать их в то время как, сидя в креслах один против другого, они символизировали собой супружеское счастье и доброе согласие, свойственное хорошо подобранным брачным союзам.

Проспер, выслушав их заказ, повторил свое признание, которое он делал каждому из постоянных посетителей в этот вечер:

– Господин барон, это последний вечер, в который я имею честь вам прислуживать.

– Как? Последний вечер?

– Да, я уезжаю в деревню.

– O!

Барон Гедвиг посмотрел на свою жену. Баронесса в свою очередь посмотрела на Проспера, и оба испустили новый вздох огорчения.

– Как жалко, – сказала баронесса. – Кто же будет теперь организовывать наши маленькие, фривольные ужины?

Она, казалось, была действительно огорчена уходом этого превосходного организатора тонких развлечений, этого опытного советчика, всегда оберегавшего их от любопытства полиции.

– Проспер, – сказал барон, незаметно просовывая сто франковый билет в полураскрытую ладонь метрдотеля, – мы теряем очень много с вашим отъездом. Мне нужен будет ваш адрес. Мы хотим вам прислать маленький подарок из Христиании… Пожалуйста, спросите Фернанду и Лили, не хотят ли они выпить с нами сегодня вечером шампанского?

Фернанда и Лили, восседая на высоких табуретах бара, обменивались фразами, обычными для не занятых куртизанок. Они толковали о дороговизне шелковых чулок, о низости мужчин и о курсе доллара.

– Фернанда!.. Лили… – бросил Проспер, проходя мимо. – Норвежцы вас просят… Программа обычная… Десять луидоров каждой… Подходит?..

– Идет! – проворчала Фернанда, – таких клиентов, как эти, не каждый день найдешь.

А Лили, взбивая свои волосы, прибавила:

– Идем, моя малютка… Пойдем вместе думать о смерти Людовика XVI.

В три часа утра, в то время, как два англичанина, мертвецки пьяные, свалились в углу, и какая-то последняя пара в беспамятстве кружилась по паркету, Проспер собрал в подвальное помещение персонал «Розового Фламинго» и взволнованный прощался со своими сотрудниками. – Мне очень тяжело вас покинуть, – сказал он, наливая остатки вина из бутылок в стаканы своих друзей. – Да, вот уже почти тридцать лет,