Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

Римского повесу Маргутта, лукавого и строптивого, отдают в ученики к «величайшему живописцу» – неаполитанцу Коле. Мать ругает его: мол, за год, проведенный с наставником, он слишком немногому научился. И впрямь, глядя на рисунки сына, она находит, что руки, ноги, голова, ступни и нос женщины, которые Маргутт скопировал с работ Рафаэля, выполнены дурно, и клянется, что сама сделала бы лучше. Меня отец тоже заставлял копировать «Триумф Галатеи» Рафаэля, и, вспомнив, как после все того же года ученичества мне приходилось выслушивать не менее саркастические замечания матери, я продолжила читать с неспокойным сердцем.

Живописец Кола ненавидит всезнайство женщин, которых за категоричные суждения называет «сатрапессами», а покорность «женскому сговору» считает худшим несчастьем на свете. Однако отвечает так: «Не удивлюсь, коль мамаша твоя и впрямь чему научится (под моим, конечно, приглядом), ведь память у женщин хорошая, да и с кистью они сладят, поскольку привычны к обращению с иглой и пяльцами».

Но насколько эти слова отражали его мысли? Считал ли отец, что привычные женские занятия, рукоделие и вышивка, могут каким-то образом помочь нам в живописи, научить владеть кистью? Увы, иллюзия продлилась всего несколько строк. Да, в сущности говорил художник, женщины предрасположены к механическому аспекту ремесла. Но есть еще осмысление. Одного года ученичества здесь явно недостаточно. Оно отнимает уйму времени, порой целую жизнь. И вот на то, чтобы развивать эту вторую, основополагающую часть профессии, мозгов у женщин не хватает. А значит, даже научись они обращаться с углем и красками, в живописи им ничего не понять.

«Ежели восхотят они проявить себя в искусстве, – устами Колы говорил отец, – пускай ограничатся тем, к чему женщины в самом деле пригодны: к шитью, кормлению грудью, умению заплетать косы да управляться на кухне. Я дам им тот же ответ, что и Апеллес одному башмачнику, который, разругав сандалию, взялся после судить о ноге, чем и заслужил отповедь: “Ne sutor ultra crepidam”»[41].

Суди не выше сандалии. Не выше того, в чем понимаешь. Башмачник ты или женщина, знай свое место. Но зачем же тогда отец учил меня: из раскаяния, ради эксперимента – или чтобы доказать себе, что не ошибался? Что ж, если так, клянусь, я заставлю его передумать.

Наши частные уроки длились годами, но мне запомнились как один бесконечный день. Отец, все менее подвижный, со складным столиком на кровати, служившим ему полкой для плошек с красками, кистей и палитры, пока он еще мог удерживать такую тяжесть. И я, приткнувшись на кожаном сиденье, – серая холщовая блуза, черная коса за спиной, руки перепачканы краской, щеки чумазые, – готова протянуть ему кисть потоньше или ту, что с густой щетиной. Не знаю, был ли у Джованни Бриччи талант к живописи, но учителем он был выдающимся. От меня он тоже ожидал многого, хотя, похоже, не был до конца уверен, что я справлюсь, потому и гонял без устали – надеялся, что окажется неправ. И только когда сгущались сумерки, которые не в силах был рассеять свет масляных ламп, требовал у жены ужина, ворча, что голоден.

Новый сосед зашел познакомиться с отцом в тот же день, когда приехал в Рим. Над «Тремя колоннами», помимо вдовы Леониды, каретника и семьи галантерейщика, квартировал с женой, дочерью, ее мужем и детьми синьор Доменико Инкарнатини из Масса-Каррары. Себя он называл художником, хотя «достатком» был обязан торговле. Женился наш сосед на уроженке Витербо – и так подружился с Пьетро Дишеполо, печатавшим отцовские книги. Инкарнатини любил театр и особенно ценил легкие комедии. Он перепродавал все, включая картины, и отец, надеясь пристроить что-нибудь из своих работ, годами улещивал его: даже, надеясь завоевать расположение соседа, велел Дишеполо указать его имя в посвящении к одной короткой пьесе, «Разгневанной цыганке». Обычно авторы посвящали произведения кардиналам, епископам, графам, маркизам или баронам, а вовсе не провинциальным торгашам, так что Инкарнатини, вероятно, был польщен. Хотя, сказать по правде, я не знаю, как он это воспринял. «Разгневанная цыганка» представляла собой череду непритязательных комических монологов откровенно плебейского, а порой и вульгарного характера. Именно на этих страницах я впервые прочла оскорбления и ругательства: пришлось сделать вид, что я их не знаю, иначе не миновать бы мне порки.

Мы с Инкарнатини жили на одном этаже: наши квартиры разделяла лишь дверь, ведущая в комнату вдовы матрасника. В 1629 году к нему приехал еще и племянник, девятнадцати лет от роду, с детства живший в Витербо. Как объяснил Инкарнатини, его сестра, вдова портного, больше не могла содержать сына, и тот приехал в Рим, думая освоить ремесло живописи. Учить племянника наш сосед решил сам: по его мнению, задатки у парня были неплохие. Не желает ли Бриччо посмотреть наброски?

Отец сидел в постели, опершись спиной на подушки и чуть приподняв, для лучшего кровообращения, прикрытые одеялом ноги. Юноша несмело вошел в круг света. «Джован Франческо Романелли, для меня честь познакомиться с вами, синьор Бриччо», – пробормотал он, сняв шляпу и раскланявшись.

Для меня он раз и навсегда стал Джо. Небольшого росточка, пухлый, словно отъевшийся кот, с глубоко посаженными, круглыми, как орехи, глазами, полными губами в тени орлиного носа и податливой гривой каштановых локонов, рассыпавшихся по плечам. Он был только с дороги, в грязных сапогах и измятом плаще, но мне, глядевшей с другой стороны кровати, показался кудрявым херувимом. Меня ни отец, ни Инкарнатини не представили, как и прежде, считая ни к чему не годной девчонкой.

Отец попросил юношу передать ему папки с рисунками, пригласил сесть в изножье кровати и поинтересовался предпочтениями: какой художник ему больше всего нравится? Романелли колебался. Желая угодить отцу, можно было упомянуть его учителя, кавалера д’Арпино, или даже его самого. Но Джо был не из льстецов, а лгать за несколько лет обучения у иезуитов так и не выучился, поэтому пробормотал что-то о Дзампьери, прозванном Доменикино: мол, в Витербо его считали первым римским художником.

«И первым случается впасть в немилость: их не замечают, отвергают, даже преследуют, когда уходит время тех, кто ими восхищался, – добродушно предостерег его отец. – Былые шедевры тут в счет не идут, а способность создать новые может даже навредить. Ничто в этом мире нам не принадлежит, все можно отнять. Ни добродетель, ни талант, ни даже подлинный гений не защитят от превратностей судьбы. Так скажи мне, в самом ли деле ты интересуешься живописью? Или берешься за это ремесло из нужды, становясь