Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Сквозь канареечные трели из коридора донеслось позвякивание посуды. Манечка внесла поднос с гранатовым сиропом и сельтерской для гренадина, там же красовался компактный керамический самовар в красных петухах и две чашки. Рядышком расписная жестяная коробка печенья.

– Вот она, разумница. Садись, Манечка, с нами за чай, шипучку мы не станем, зябко. – Огонёк откинула за спину выпавшую из короны волос рыжеватую косу и показала девушке на диванные подушки. – На террасе ветрено, продрогнем.

– Нет уж. И дел полно, и Макрина Фелицатна авось-либо узнают, опять цукать станут. И вам тут одним, поди, лучше. Чаю налить?

Агния остановила рукою. Маня послушно скрылась в темноте гардеробной и зашуршала там материями, как мышь в знакомой до щёлочки норе. Канарейки любопытствовали во всех шести клетках, напротив гардеробной пошёл переполох. Будуар наполнился запахом запаренного малинового листа, янтарная чайная струя лилась в фарфор белых с золотым ободом чашек.

– Ох, милый мой Огонёчек, как я темна сердцем нынче! А знаешь ли, отчего? Он ведь замуж меня отдаёт.

– Замуж? А я-то с глупостями… хотела новый молочник показать… Да за кого же?!

Огонёк откинулась на подушки, в сердцах неловко поставив чашку на блюдце. Фарфор обидчиво звякнул.

– Имени не назвал, но это кто-то из его напарников-кожевников. А не выйдешь, говорит, я тебя за эквита сосватаю. За кучера грибовского.

Огонёк прыснула со смеху, её чашка весело поддала блюдцу.

– За Гермогена? Этот Жёлудь провинциально острит… Да кто же такому даст статься?

– Что делать мне, подруга? С одной стороны, с самой смерти маменьки я хочу жить одна и самостоятельно. С другой стороны, вот так, втёмную, на кого мне укажут… А с третьей, кто меня, хромоногую, по любви возьмёт? Разве из-за состояния: голофтеевское наследство на мне.

Тася без удовольствия залпом выпила чаю, машинально потянулась к самовару, но хозяйка опередила и сама наполнила чашку гостьи до краёв. Тасины стрекозиные глаза, хрупкая, будто подсушенная роза, фигурка и погасший голосок не располагали сегодня к обсуждению гончарного увлечения, перемены погоды, ароматного чая и даже не вели к перебору новостей Большого дома, где каждый день происходило что-то из ряда вон, в отличие от тихой гавани дома Малого. На Большом дворе верховодила Евлампия Рябинова, в замужестве Грибова. Огонёк гордилась, что брат взял за себя первую на Москве красавицу, но удивлялась, что та громкую фамилию рода Рябиновых сменила на их обычную – Грибовы. «Главное, чтоб в грибницу вросла», – как-то обронил Максим Андреич.

– Не тушуйся, Тасенька, что-нибудь с папкой моим надумаем против Жёлудя. Меня от несправедливости аж переворачивает всякий раз.

– Нет, Огонёчек, ни слова. Ни Макрине Фелицатовне, ни Максим Андреичу. Укажут отчиму, тот взбесится, мне же хуже будет.

– Да разве он таков?!

– Это у вас тут он пыхтит еле-еле, сидит на краешке, а чуть за порог, навалится со своими наставлениями, словно с ногами на шею взгромоздился. У меня мигрени от него.

– Надо бы имя твоей партии разузнать. Может, хороший человек, так избавишься от Жёлудя.

– Мне бы самой выбирать…

– Да ты не влюблена ли? Ага, глаза отводишь… А как тебе румянец идёт! Вечно ты бледная.

Агнии даже неудобно стало за бодрую красоту собственного отражения в зеркале, за кожу, подсвеченную розовым на скулах, как анисовое яблочко, за весёлые веснушки.

– А ведь замужество даст самостоятельность. Венец избавит тебя от многого…

– Да, фата, подвенечное платье… колокола, экипаж в розочках. Ко всей приятности я получу взрослого незнакомого мужчину с холостяцкими привычками. Представь, ещё вчера он делил свою постель с дурными женщинами или, того хуже, развлекался сам с собою перед зеркалом… А сегодня… А сегодня он сгребёт меня в охапку и…

– Что это перед зеркалом? Ах, я не сразу и поняла! Но откуда…

– Ой, не спрашивай меня, Огонёчек, ни о чём. И мне бы помолчать. Выплёскиваю потому, что в одиночку с ума схожу. С виду нормальная, а ведь я с ума схожу! Не веришь? Это камора моего личного ада, и я там одна-одинёшенька. А помогать возьмётесь, мне же хуже.

Обе замолчали. В комнате стало стыло пуще прежнего.

– А всё-таки, Козочка, что-то тут не то. Жёлудю лишиться твоей части голофтеевского наследства? Тут или партия выигрышная, или…

– Что или?

– Или я не знаю что…

– Ладно, как бы не хватились меня, пойду. Люблю бывать у вас: тут вольно, весело, легко. У нас на Генеральной затхло, и экономка становится сварливее, и отчим несноснее. Давай-ка мне твой молочник.

– Да у тебя вся комната в моих горшках! – Огонёк рассмеялась от души. – А всё же отдам. Как обожгу и раскрашу, так и отдам.

Тася, поднявшись, захромала к двери.

– А где Влас ваш? Пяльцы бы починить…

– Почём я знаю, – Огонёк фыркнула, – мне ли за Власом следить… Сидит в своей истопницкой или у Гермогена в конюшенном сарае, любит он там обретаться. Но я скоро прекращу это.

– Что так? – Тася заинтересованно остановилась в дверях, ухватившись за косяк и сохраняя равновесие.

– Обижает он Гермогена. Измывается. И Глебку совсем себе подчинил. Ну, ты теперь когда придёшь? Мне нужно тебе рассказать, что у «наследников» в Большом доме творится, и о Вещем Портфеле, как рассорился со своей патроншей. Чуть соберёшься, непременно звони в сто тринадцать. Я сама тебя встречу, и у качели в саду накроем: там теплее, чем на террасе.

– Хорошо, хорошо, сто тринадцать. Прощай.

– Завтра могу после велосипедного клуба за тобой заехать.

Пока Тася спускалась, глухо постукивая по лестничному ковру ботинком с добавленной высотой каблука, Агния перешла через площадку в комнаты тётки. Отсюда, с высоты второго этажа, открывался вид на весь задний двор с сараем, ледником и конюшней, на часть сада с оранжереей, псарней и на узкую тропинку вверх-вверх через пролом в высоченной ограде к владению Большого дома на Введенской. Чуть перевесившись через подоконник, увидала внизу беретку Таси и крупную фигуру истопника. Влас Асинкин даже зимой отличался смуглостью, оттого ли, что разжигал печи десяти котлов водяного отопления, или по природе своей. Вот и нынче, в конце скупого на солнце лета, он казался чернокожим драбантом или паровозным кочегаром. В руке его гнулось и бликовало на свету полотно пилы, упиравшейся в сапог. Влас и Тася сосредоточенно рассматривали пяльцы, близко склонившись головами.

С улицы послышался скрип калитки, и Агния, повернув голову, увидала в воротах кожевенника и торговца мягкой рухлядью Протаса Иваныча Жёлудя, отчима Таси. Дворник отставил метлу, поклонился вошедшему. Подскочивший Глебка что-то принялся объяснять гостю, видимо, что хозяин в отлучке и вернётся с фабрики не раньше четырёх пополудни. Жёлудь, не ответив обоим, сдвинул плечом