Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко

монет: испанские дублоны, онгаро[11], венецианские дукаты, серебряные скудо, римские сестерции… Не знаю, в какую эпоху зародился этот обычай, есть в нем что-то неодолимо языческое, однако его повторяют раз за разом, даже когда торжественно закладывают церковь. Произнеся слова благословения, монсеньор двинулся по периметру выкопанной ямы, кропя святой водой место, где будет возведено нечто вроде семейной капеллы. Мы чередой побрели следом за кадильщиком, бормоча молитвы. По правде сказать, мои молитвы несколько отличались от прочих. «Не дай мне ошибиться в расчетах, – мысленно заклинала я, – и благослови дом сей: да будет он роскошным и надежным, и да стоит он вечно». Пары ладана, валерианы, корицы и мирры, клубившиеся над кадилом, ненадолго заглушили запах сырости, смолы и перегноя. Тем временем землекоп спустился на дно котлована – довольно глубокого, поскольку фундаменту предстояло удержать весьма высокое здание – и уложил камень. С того места, где мы стояли, видеть его я уже не могла. Но поняла, что пришло время снять с цепочки обсидиановый кулон, который носила на шее целых сорок три года.

Стены Иерусалима, как я прочла в Откровении, иудеи украсили ясписом и сапфиром, халкидоном, смарагдом, сардониксом, хризолитом, бериллом, топазом и аметистом[12] – в общем, драгоценными камнями. Я же – осколком обсидиана, которому и цена всего пара байокко[13]. Но ничего драгоценнее у меня не было. Все эти годы я ждала исполнения пророчества. И вот время наконец пришло. Я бросила обсидиановый кулон в котлован, поверх свинцовой пластинки, чтобы он остался там навсегда. Остальные были полностью поглощены литанией[14] или зевали от скуки и потому, вероятно, ничего не заметили.

На глаза навернулись слезы. Вуаль плотного кружева скрыла не только мое лицо, но и мою слабость. Если мастер что и углядел, то не подал виду. Церемония закончилась, гости уже спешили рассесться по каретам, а ничего не подозревающий аббат взял меня под руку и повел к лебедке, чтобы разъяснить кое-какие принципы работы шкивов. Он рассуждал о кирпичах и бетоне, радуясь качеству песка, на котором мы намеревались строить… Но я не слышала ни слова. И глаз не поднимала: слой пудры, выбеливший его лицо, не мог скрыть появившиеся морщинки.

Плакать не хотелось. Я была счастлива и считала, что достигла вершины. Вот уж не думала, что мне вообще представится такой шанс. С чего бы? Я намеревалась создать то, на что не посягала еще ни одна женщина. Даже в самых смелых мечтах. Совершенно убежденная, что заслуживаю этой привилегии, я тем не менее была за нее благодарна. Несомненно, мир вскорости узнает, кто придумал, спроектировал и построил эту виллу. Довольно миниатюрную по сравнению с теми, что возводили на римских холмах люди куда важнее нас, однако вполне способную подстегнуть ход истории. Символ эпохальных перемен, отправная точка для всех женщин: тех, кто занимается искусством уже сейчас, тайком, в полутемных каморках, и тех, кто еще даже не родился, – вот чем должно было стать наше детище. И мы с аббатом гордились им, как гордятся поздние родители, благословленные нежданной милостью.

Велев выбить на свинцовой пластинке свое имя, да еще назвав себя «architectura et pictura celebris»[15], я впала в грех тщеславия. Но вполне простительный: ведь надпись эта не предназначалась для посторонних глаз, поскольку была заложена в основание фундамента и покрыта тысячами руббио[16] сырой плодородной земли Монте-Джано. Я сделала это не из конформизма или безвольно подчиняясь устоявшемуся обычаю – нет, исключительно по любви. Так матери, оставляющие детей в ксенодохии[17], заворачивают младенцам в пеленки амулет – половинку монеты. Знак, по которому однажды смогут их опознать. Думаю, в этом все и дело. Если бы дела пошли плохо, если бы виллу, мою любимую дочь, у меня отобрали, я тешила бы себя иллюзией, что она меня отыщет.

Мне не раз случалось задаваться вопросом: видны ли еще те буквы на пластинке или ржавчина давным-давно разъела и уничтожила их? Да и стои́т ли сама вилла? Порой я опасалась, что это был лишь сон. Но убедиться собственными глазами не могла, поскольку больше не выхожу из кельи и даже пищу принимаю за конторкой: лестница, ведущая вниз, на улицу, для меня слишком крута.

А на прошлой неделе объявился один священник, который, услышав где-то мое имя, решил узнать, жива ли я еще. Я удивилась – ко мне ведь уже лет десять никто не заходил, – но его приняла. От новостей из внешнего мира у меня перехватило дыхание. И как только сердце не разорвалось? Я все не могла успокоиться, покуда женщина, что мне помогает, не принесла чернил, перья и бумагу. Лишь благодаря тому священнику я и пишу эти воспоминания.

Будучи в церкви Святого Панкратия на Яникуле, он заинтересовался зданием-кораблем, что высилось неподалеку, по ту сторону дороги к загородному дворцу, недавно выстроенному Лоренцо Корсини[18]. Управляющий сказал, что вилла заброшена. Нынешний владелец, герцог, уже много лет здесь не бывал. Садовник регулярно получает жалованье, ухаживает за парком, собирает виноград и делает вино. Однако лоджия постепенно разрушается, а от фундамента поднимается сырость: вероятно, то и другое выстроили не слишком добротно. Лепнина и пилястры разбиты, штукатурка осыпалась, селитра расписала арабесками своих высолов обветшалые стены, в них ширятся трещины, потолки просели и пошли плесенью, балки сгнили, с крыши льет на рамы и картуши.

Аббат, которого все считали бессовестным карьеристом, оставил виллу герцогу, доказав тем самым свою преданность. А ведь преданность – та же честность. Хотя, сказать по правде, он и не мог поступить иначе. Разве был он свободен в своих поступках? Все, чем он владел, чем мы владели, ему не принадлежало. Нам не принадлежало. Однако без нас не появилась бы и вилла – невероятная, смелая, дерзкая. Такая, какими хотели быть мы сами – и какими стали, только создав ее.

Я понятия не имею, где ты и кто ты. Но хотела бы, чтобы ты ее увидела. И поняла, что возможно все.

Строительной пылью я дышала с самого рождения. Вопреки уверениям приезжих из стран молодых, еще не имеющих истории, удача родиться в городе столь древнем, что его почитают вечным, влечет за собою желание не сохранять прошлое, а созидать будущее. Сколько я себя помню, Рим являл собой бескрайнюю поросль строительных лесов, усеянную кратерами котлованов. Работы велись повсеместно, от Ватикана до Квиринала, от Эсквилина до Яникула. Каждый день по улицам тянулись вереницы запряженных волами повозок, груженных травертиновыми плитами или балками, которым совсем скоро предстояло удерживать своды и перекрытия. Терпкий запах дерева и смолы от строительных лесов мешался с влажными миазмами