Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Ладно, — говорит Лукас, — мне пора, потому что Тота… — Фраза эта остается на веки вечные неоконченной, поскольку в аптеке разрастаются вопли и разного рода наставления и контрприказы; Лукас бежит поглядеть, а может быть и встрять, и сталкивается с мужской половиной семьи Салинских, а в центре сам старик Салинский, свалившийся со стула, его принесли сюда, потому что они живут рядом, и в общем-то не стоит беспокоить докторов, если только речь не идет о переломе копчика или чего похуже. Меньшой Салинский свирепо хватает Лукаса за пижаму и говорит, что старик крепок, но что цементный пол еще крепче, так что не исключен смертельный исход, и как раз в этот момент старик становится зеленым и больше не делает попыток почесать зад, что прежде было ему свойственно. Это противоречие не ускользает от старого Оливетти, который усаживает жену за телефон, и менее чем через пятнадцать минут прибывает «скорая» с двумя санитарами; Лукас помогает нести старика, который невесть почему обвил его шею обеими руками, совершенно не обращая внимания на своих сыновей; но, когда Лукас хочет выйти из «скорой», санитары перед самым его носом захлопывают дверки, потому что спорят о воскресной встрече «Боки» с «Ривером», где уж тут отвлекаться на родственников, — в общем и целом, после сверхзвукового старта Лукас оказывается на полу кабины, а старик Салинский ему с носилок: вот, теперь и ты поймешь, едрен’ть, что значит, когда болит!
В больнице, находящейся на другом конце клубка, Лукас должен объяснить, что к чему, а на это в лечебных заведениях уходит время, — так что, вы из его семьи, нет, дело в том, что я, в таком случае как же, погодите, я объясню вам, что произошло, хорошо, но покажите ваши документы, но я ведь в пижаме, доктор, но в вашей пижаме два кармана, верно, но дело в том, что Тота, не станете же вы утверждать, что этого старика зовут Тота, я хочу сказать, что должен был купить коробок спичек для Тоты, а тут прибегает Хуарес, и… Хорошо, вздыхает врач, Моргада, спустите старику трусы, а вы можете идти. Я останусь, покуда не прибудут родственники и не дадут мне денег на такси, говорит Лукас, в таком виде я не поеду на общественном транспорте. А почему бы и нет, говорит врач, нынче носят такие фантастические наряды, мода настолько переменчива, сделайте ему рентген локтевой кости, Моргада.
Когда Салинские вываливаются из такси, Лукас сообщает им новости, меньшой отсчитывает ему сколько положено и, уж конечно, целых пять минут благодарит за солидарность и дружеское участие; как на грех такси нигде нет, и Лукас, не в силах больше терпеть, пускается пешком по улице — за пределами родного квартала идти в пижаме все равно что нагишом, с ним никогда такого не приключалось, и, как назло, ни одного автобуса, — но вот наконец завиднелся 128-й, и Лукас, ни жив ни мертв, втиснулся между двумя девчонками, которые таращат на него глаза, а старуха со своего сиденья скользит взглядом вверх по полоскам его пижамы, словно определяя, насколько приличен этот наряд, отнюдь не скрадывающий некоторых контуров; Санта-Фе и угол Кэннинга все еще далеко, чему есть свое объяснение, поскольку Лукас сел в автобус, идущий в сторону Сааведры, скорее выйти и подождать встречный, местность смахивает на сломанную расческу: редкая трава и два деревца; Тота, наверно, сейчас как пантера в клетке, полтора часа, мамочка родная, и когда же это, черт подери, придет автобус.
Быть может, никогда не придет, говорит себе Лукас в мрачном озарении, быть может, все это что-то вроде отдаления от Альмутасима, думает просвещенный Лукас. Он почти не замечает, как внезапно к нему причаливает беззубая старушенция, которая спрашивает, нет ли у него по случаю спички.
Лукас — его патриотизм
В моем паспорте мне нравятся страницы для новых пометок и печати виз, круглые/квадратные/черные/овальные/красные; из моего представления о Буэнос-Айресе — паром через Риачуэло, площадь Ирландии, бульвары Агрономии, кое-какие кафе, которых, должно быть, больше нет, кровать в одном из апартаментов на Майпу, почти на стыке с Кордовой, запах и тишина порта в летнюю полночь, деревья площади Лавалье.
От страны у меня остался запах каналов в Мендосе, тополя Успальяты, густо-фиолетовый цвет горы Веласко в Ла-Риохе, звезды Чако в пампе близ Гуанакос, когда едешь из Сальты в Мисьонес в поезде сорок второго года, лошадь, на которой я скакал в Саладильо, запах чинзано с джином «Гордон» в «Бостоне», на улице Флорида, чуть аллергический запах партера в театре «Колумба», суперпоезд в луна-парке с Карлосом Беульчи и Марио Диасом, некоторые молочные на рассвете, уродливость площади Онсе, чтение журнала «Сур» в нежно-наивные годы, грошовые выпуски «Кларидад» с Роберто Арльтом и Кастель-нуово, ну и, разумеется, некоторые дворы, тени, о которых я умалчиваю, и умершие.
Лукас — его расконцертирование
Некогда, в эпоху гофия, Лукас частенько посещал концерты — ах, Шопен, Золтан Кодай и Пуччиверди, а уж Брамс и Бетховен, ну, и Отторино Респиги, и сезоны послабей.
Теперь он посещать перестал, а выкручивается с помощью пластинок, радио иди насвистывая свои воспоминания типа Менухина, Фридриха Гульды или Мариан Андерсон, — все это в наши скоростные времена несколько попахивает палеолитом, но если начистоту — с концертами у него шло настолько по нисходящей, что однажды даже пришлось заключить джентльменское соглашение между Лукасом, который перестал посещать, и билетерами вкупе с частью публики, которые его перестали выгонять пинками. Чем были вызваны столь судорожные разногласия? Если ты его спросишь, Лукас кое-что припомнит, например вечер в «Колумбе», когда пианист, бисируя, обрушил руки, вооруженные «саблями» Хачатуряна, на совершенно беззащитную