Пасмурное утро - Цилия Лачева

лежала кошма, которая пахла детством. Под столом стоял ободранный, видавший виды чемодан, — он успел послужить обоим его братьям. В углу тускло поблескивала печка, в эти теплые весенние дни она казалась старой, ненужной вещью. Да, в этой комнате не было ничего интересного кроме окна. Из него студент мог видеть не только город и горы, но и полоску горизонта, словно выкованную из меди. Эта полоска была его личным открытием. Все могли видеть — и, вероятно, видели — улицы, дома и горы, а этот кусочек горизонта принадлежал только ему. Он вглядывался в него до тех пор, пока не начинали слезиться глаза. Иногда горизонт казался таким отдаленным, таким «пустым», что он отворачивался. Это случалось в те вечера, когда свидание было «несчастным». Если же студент чувствовал себя счастливым, он забывал о горизонте, взгляд ему застилал ее образ, а сердце заполняла любовь. Он принимался рассматривать свое лицо в маленькое зеркальце. От деда-крестьянина он унаследовал широкие скулы и большие сильные руки пахаря. Густые брови чертили свою упрямую линию, а голубые глаза глядели пытливо. Не очень-то красивое лицо. Студент спрашивал себя, чем заслужил он нежность этой девушки, и тотчас находил утешительное объяснение: иногда больше всех получает как раз тот, кто этого не заслуживает. Трое добивались ее благосклонности — острили, звенели шпагами, выслеживали друг друга. Выиграл он — четвертый. Но, насколько выиграл, покажет будущее. А будущее уже становилось настоящим. Через два дня студент покинет город, чтобы стать учителем сельской школы. Старый учитель был болен, и необходимо было поторопиться с отъездом. Он будет жить в маленькой комнате, где ее пианино даже негде поставить.

Он нарочно медленно, аккуратно упаковал книги и учебники — чтобы как-то убить время. Сегодня вечером они встретятся у нее дома. Студент не любил такие встречи на глазах у людей. Он садился на свое обычное место возле столика с альбомами и принимался рассматривать снимки — спокойный, немного усталый человек, листающий страницы старого семейного альбома. А, в сущности, это были часы испытания. Она делала вид, будто равнодушна к нему, и почти не замечала его. Так уж она была воспитана. От этого он чувствовал неловкость и смущение. Его душила непонятная тоска, а надежда стать когда-нибудь великим поэтом — что было для него смыслом жизни, — исчезала… В этот вечер им необходимо было побыть вдвоем, столько слов еще не сказано. А время уже наступило. Студент вымылся над чугунной раковиной, побрился и старательно, не торопясь, выгладил брюки, доставшиеся ему в наследство от старшего брата. Затем он снова подошел к окну и окинул взглядом город. Кроны каштанов казались спустившимися на землю зелеными облаками. Уличный булыжник, отполированный колесами троллейбусов, казался отлитым из железа. Он по нескольку раз в день ходил по этой железной дороге, это была его дорога. И горы принадлежали ему. Сияние заснеженных вершин проникало по ночам в его комнату, наполняя ее призрачными сугробами. Он отыскал глазами свой кусочек горизонта, красный от заката. Диск заходящего солнца был таким багряным и круглым, что ему захотелось ударить в него, как в гонг…

Студент вышел из дома задолго до условленного часа — видно, многие люди в этот вечер вышли раньше времени. Он свернул в аллею, по обе стороны от него призрачно белели стволы осин, от листьев шел слабый аромат — ведь деревья росли не в лесу, а в парке. Показался месяц, похожий на сломанное кольцо, откуда-то близко, словно из зарослей кустарника доносился бодрый голос лоточника, торгующего печеными зернами кукурузы. Подходил тот вечерний час, когда сердце раскрывается, как венчик цветка… Будь они вдвоем, он смог бы столько ей рассказать: о том, как майский жук с лету ударил его по лбу, о селе, где много майских жуков и настоящий лес. Он прочел бы ей свое новое стихотворение об одиночестве — предвестнике страшных человеческих мук. Если она откажется ехать с ним в село, он будет обречен на одиночество и муки.

В квартире ее, как всегда, пахло жареным, на вешалке висели дорогие пальто. Студент питался в столовой и всегда был голоден. Свой потертый плащ он повесил подальше от этих пальто — символов благополучия и самостоятельности. В прихожую вышла ее мать, рассеянная, всегда грустная женщина, даже ее волосы были выкрашены в грустный лиловатый цвет. Она так вяло подала ему руку, так небрежно кивнула, что он смешался и вошел в комнату побледневший, с напряженным взглядом. На «его» месте сидел щуплый юнец и показывал фокусы на картах. Постоянная компания. Опасения внушал ему лишь один мужчина — высокий, немного сутулый, в мрачно поблескивающих очках. Студент уже несколько раз встречался с ним в этом доме. Его раздражал тот спокойный властный тон, которым тот обращался к ней. Этот мужчина был археологом, доктором исторических наук, его белое, немного курносое лицо напоминало ему статую с отбитым носом. Вот вошла она, взглянула на него, и глаза ее заблестели. У студента от счастья закружилась голова, он сел в угол и стал за ней наблюдать. Девушка сновала между гостями, легко ступая по ковру, в ее движениях была скрытая, тайная ласка, и он чувствовал, что эта ласка предназначена ему… Нарядное платье лимонного цвета, волосы уложены в прическу, брови подведены. Он больше любил когда она, бледная от усталости, вставала из-за пианино, тогда волосы ее были растрепаны, а тонкие брови казались совсем детскими. В такие минуты он был нужен ей, как садовник — поникшему цветку… Сейчас она цвела, и восхищенные взгляды были для нее солнцем. Погасили люстру, оставив только свет настольной лампы, и комната с ее стеллажами, фикусом и большим старым буфетом, напоминавшим готический собор, стала походить на оперную сцену. Студент оцепенел от боли, часы ритмично отбивали время, с каждым часом близилось одиночество. Археолог танцевал с ней, кончив, он задержал ее руку в своей. Фокусник бросил карты, и стал застегивать пуговицы пиджака, собираясь ее пригласить. Тогда студент встал и решительно шагнул в ее сторону. Не говоря ни слова, он обнял ее за талию, и только когда она рассмеялась, понял, что топчется на одном месте. Магнитофонные катушки вертелись, наполняя комнату сумасшедшими ритмами. Лавируя между танцующими, студент увел ее в дальний конец комнаты. Здесь, в спасительном закоулке, они могли побыть наедине. Он так сильно сжал ее руку, что она охнула, потом неловко, чувствуя дрожь в коленях, в каком-то отчаянии прижал ее к себе. После секундного колебания (оно болью отозвалось в нем) ее рука, скользнув по плечу, обняла его за шею. Он увидел совсем близко ее большие глаза, отразившие его порыв,