Необычайные истории из жизни людей и бесов - Дмитрий Факофский

Как ни крути, это было куда лучше, чем гнить за решёткой.

Из их блока, где содержали около сотни бывших сотрудников МВД, занимающихся теперь пошивом вошедших в моду кожаных курток, отказались от реабилитации лишь с полдесятка самых принципиальных.

Сначала Ежов тоже думал стоять на своём, плюнуть всем им в лицо – из принципа. Дело было даже не в его преданности старым идеалам. За месяцы в заключении они начали испаряться, как и его стремление жить вообще, давно на самом деле переломленное. Он не мог простить режиму смерть родителей. Поэтому Дмитрий Тимофеевич из последних сил не шёл на компромисс…

…Ежова, несмотря на участие в перевороте, всегда причисляли к золотой молодежи. В 1980-е он, как и его товарищи из таких же высокопоставленных семей, любил британский рок и американский джаз – музыку, которую ещё в 1960-е слушали их родители, – носил джинсы и посещал модные вечеринки в закрытых клубах для избранных, куда мечтали попасть миллионы мальчишек и девчонок.

Однако, в отличие от большинства сверстников, мечтавших только наслаждаться жизнью, не раздумывая над тем, что они лишь бездарно прожигают её, он чётко разделял развлечения и то, что ему предстояло делать. Дело для него было словом не пустым. Имея всё, Ежов, как и его родители, не утратил чувства долга. Поэтому, осознавая, какие блага даёт ему государство, то есть – народ, он не отказывался от них, но собирался максимально компенсировать полученное своей службой Родине и людям…

…До рассвета было ещё далеко. Дмитрий Тимофеевич вернулся на провисшую раскладушку и закрыл глаза: потускневшие со временем образы родителей не уходили.

Нельзя сказать, что он сильно их любил. Скорее – ценил и уважал. Его мать – интеллигентка, едва ли не дворянских кровей, безукоризненно исполняла своё жизненное предназначение быть мамой и женой. Что может быть для женщины выше? Отец его – настоящий солдат, неоднократно бывавший после войны в горячих точках, – воспитывал сына в соответствующем духе: настоящим патриотом и офицером…

…Ежова выпустили весной 1995 года одним из последних. Как самого ненадёжного, из-за непосредственного участия в перевороте. Хотели, чтобы сказал им спасибо, да он смолчал.

Идя к психологу, Дмитрий Тимофеевич толком не знал, нужно ли сдаваться. Однако мягкий, добродушный усач в добротном твидовом пиджаке пленил таким спокойствием, напомнившим ему о домашнем уюте, что у него, просясь на волю, до боли защемило сердце. На вопросы Ежов отвечал на автомате, стараясь выглядеть как можно более дружелюбным. Хотя психолог, как настоящий профессионал, сразу смекнул, что тот играет, причём – весьма бездарно, потому что просто не привык врать. Доктор понимал, что нынешняя власть, служить которой должен был и Ежов, была ему ненавистна. Но в нём больше не было никакой агрессии: Дмитрий Тимофеевич выглядел разочарованным и потухшим. И если он не любил новую Родину сейчас, его можно было заставить принять это чувство в будущем, гуманно рассудил психолог, признав Ежова безопасным для режима.

Выйдя на свободу, Дмитрий Тимофеевич обнаружил, что дом, где находилась их квартира, причислен к памятникам архитектуры, а сама квартира признана частью этого памятника и сдана под офис государственному банку. Никаких прав на неё у него, бывшего врага народа, больше не было.

Выбора у Ежова не оставалось – пришлось возвращаться в милицию. Ему вернули погоны лейтенанта, определили в пеший патруль. Государство даже предоставило ему комнату в коммунальной квартире на окраине столицы, где он и обитал все эти годы. Хорошо хоть до работы было недалеко.

О службе в ФСБ ему сразу сказали забыть. Как и о головокружительной карьере, в принципе. Поэтому за пятнадцать лет реабилитированный лейтенант Ежов сумел дослужиться лишь до капитана.

Звание он получил вопреки обстоятельствам.

Как-то, возвращаясь с работы на трамвае, он увидел, как худощавый парень с серьёзным лицом сурка достаёт кошелёк из сумочки толстой дамы в красивой шубе. В таких шубах в общественном транспорте и ездить-то грех, ещё подумал Дмитрий Тимофеевич. Щипач работал проворно, так что его жертва, задремавшая в дурманящей духоте переполненного чересчур отапливаемого вагона, ничего и не почувствовала. Характерные повадки парня сразу выдали в нём бывшего зэка, что сразу же отметил Ежов, принявшийся украдкой следить за ним. Проехав пару остановок, карманник начал аккуратно прижиматься к не замечающей его даме, находясь в непосредственной близости от Дмитрия Тимофеевича, демонстративно уставившегося в окно на проносящийся за грязным стеклом с обрывками рекламных объявлений заснеженный город. Когда парень сунул украденный кошелёк под куртку, собираясь сойти на ближайшей остановке, Ежов приготовился. Как только карманник оказался перед ним на верхней ступеньке, замерев в ожидании, когда распахнутся двери, он молниеносно схватил воришку за горло и быстро перегнул через металлический поручень. Трамвай остановился. Щипач дёрнулся, попытавшись освободиться, но будущий капитан коротко и сильно ударил его кулаком в грудь – у парня перехватило дыхание, он принялся беззвучно открывать и закрывать рот, смешно двигая губами, словно выброшенная прибоем рыба.

Двери трамвая отворились, кто-то закричал, начали толкаться.

– Милиция! – успокоил всех подзабытым грозным рыком Дмитрий Тимофеевич.

Как оказалось, пойманный им вор уже два года находился в федеральном розыске и до столицы успел погастролировать в дюжине городов по всей стране, обчистив сотни людей.

Начальство, впечатлённое неожиданным подвигом Ежова, было вынуждено присвоить ему давно заслуженное по выслуге лет звание капитана. Ему даже выписали премию.

Всю свою службу Дмитрий Тимофеевич провёл на земле: на него вешали суточные дежурства, отправляли на обходы и рейды по злачным местам, сталкивая с самым гнусным человекоподобным отребьем. На дела же, где можно было поднять денег – бомбить наркобизнес или скупщиков краденого антиквариата, – Ежова не брали.

Зато его охотно посылали на бытовую поножовщину и свежие трупы бомжей, убивать которых, как сообщали СМИ, стало новой забавой нынешних мажоров. По данным социологических опросов в бульварной прессе, народ массово поддерживал отстрел бездомных, даже если этот процесс сопровождался расчленением трупов. Ежов с отвращением думал, что раньше за такой беспредел молодым негодяям влетело бы от своих же товарищей. Он послушно отправлялся на место преступления, чтобы под копирку писать очередной глухарь в архив. Судьба бомжей никого не беспокоила, тем более – народ, который был только рад новой крови. Взывать к чему-то, не было смысла. Дмитрию Тимофеевичу приходилось делать свою работу механически, не философствуя о нравственности. Делать её нужно было