Необычайные истории из жизни людей и бесов - Дмитрий Факофский

– Конца, – угрюмо буркнул его товарищ.

Валера вновь поморщился от боли, ставшей под вечер невыносимой, несмотря на принятые ещё полчаса назад, перед выходом из офиса, таблетки.

– Не городи чушь, – попытался возразить Костя, скованный уже животным ужасом, который столь явственно парализовал его едва ли не впервые в жизни.

– Врачи сказали – до трёх месяцев, – спокойно, даже как-то небрежно ответил Валера.

– И ты ничего не будешь делать? – прошептал Костя.

– Уже поздно, – Валера посмотрел на него в упор, не моргая, приблизившись почти вплотную, кажущийся в скудном освещении искусственным, как гигантская механическая кукла в универмаге, зазывающая детишек поскорее прикоснуться к ней и поиграть.

Только играть с Валерой не хотелось. От него хотелось отпрянуть и спрятаться подальше. Забиться в местечко поукромнее.

– Аня знает? – спросил Костя.

– Только ты знаешь, – ответил Валера.

– А операция? Я слышал, что в Израиле… – Костя попытался ухватиться за последнюю соломинку, ощущая, как на смену страху приходит паника, и он погружается в неё с головой, засасываемый тёмными водами полной безнадёги.

Косте казалось, что рак уже у него. Что рак подкрался совсем близко.

«Почему бы и нет?» – с ужасом думал он.

– Нет смысла. И дело не в деньгах, – отрезал Валера.

Он вытащил ключи из замка зажигания и вновь взглянул на Костю.

– Ты знал, что Аня аборт сделала? – вдруг спросил Валера.

– В смысле? – не понял тот.

– На пятой неделе. Ещё нормально, – словно оправдываясь, пояснил он.

– Когда? – всё ещё не понимал Костя.

– В мае. Мне показалось, что так будет лучше для неё, – всё так же спокойно отвечал Валера.

Костя сглотнул, не понимая, что делать и нужно ли что-то говорить. А ещё его вдруг захлестнуло яростное возмущение, отчего ему даже пришлось сжать кулаки и на пару секунд зажмуриться, стараясь совладать с нервами.

– Ты в порядке? – поинтересовался Валера.

– Пойдём, – кивнул Костя, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, однако частые удары кровяного мотора, отдающиеся в мозгу тёплыми гудящими пульсациями, почти заглушили его слова.

«Урод», – подумал он, глядя на Валеру с презрением.

Они побрели к клубу.

– За Аню переживаю. Она ведь ничего не умеет. Вот сказал ей устроиться на работу, а она всё не так поняла и обиделась, ещё и злится на меня, – сказал Валера в пустоту, не глядя на идущего рядом Костю.

Юра поставил спортивную сумку на бетонный бордюр и оглянулся – всё было спокойно.

Под ними, вниз по лестнице, в десяти метрах от земли через дорогу в четыре полосы светился искусственными огнями клуб. Глухо грохоча изнутри, он водил по небу жёлтыми и красными лучами. Словно урчащий от сытости и праздности жирный кот, объевшийся сметаны, кастрированный по причине своей полной беспомощности при перемещении на расстояния, превышающие размеры чётко огороженной, кажущейся абсолютно безопасной и стабильной территории хозяйской квартиры и отведённого ему персонального угла с песком.

Юра, Федя и Степан пришли сюда, чтобы доказать: сегодняшняя мнимая стабильность так же иллюзорна, как и безопасность. Они часто с жаром обсуждали, что власть качает газ и нефть на сотни миллиардов долларов, бросая жалкие подачки народу – миллионам людей, – выкачивая капиталы за пределы страны. Ещё власть вкладывала деньги в проекты манипуляции – кино, TV, Интернет, правозащитников, левых и правых, и даже в гей-парады, генерируя хаос и безумие. Почему бы и нет? Чем хуже, тем лучше.

Федя говорил, что власть щедро инвестировала в свою безопасность, покупая лучших солдат и военную технику для борьбы с собственным народом.

Они были уверены: народ – нищий и негодующий, оглупевший, а оттого ставший по-животному бесстрашным, – был на грани. Он был готов взорваться, как и сотню лет назад. Был готов утопить в крови не только власть, но и всех мерзавцев, так или иначе обслуживавших её.

Иллюзий у ребят не было. Они понимали, что в случае войны те, кто стоит сегодня у руля, смогут обезопасить себя и свои семьи, просто улетев из страны. Народу, находящемуся на грани яростного безумия мести, практически нереально добраться до элиты, хорошо укрытой высокими заборами, защищённой армией солдат и полицейских.

Однако, говорили ребята между собой, даже если власть сбежит, прихватив с собой награбленные деньги, она не сможет забрать главное – природные ресурсы страны и её людей. Предприятия, шахты, леса и поля. Всё, что они смогут утащить, – лишь жалкие крохи по сравнению с тем, что уже успели отнять у народа, поработив его.

Поэтому, уверял уже Степан, в случае войны победа будет неминуемой – победа будет за народом: прихватив золотую пыль, власть изойдёт из страны, освободив людей и вернув им природные богатства.

Сотни миллиардов долларов, рассуждали ребята, которые были награблены горсткой разбойников, будут вложены в Родину – в дороги и вокзалы, в заводы и сельское хозяйство, в больницы и школы, в армию и медицину, в новые дома и парки, в искусство и спорт.

Но, понимали они, прежде по стране должна пройтись война. Народ убивал бы миллионы своих сограждан – недостойных жить после, когда всё завершится, провинившихся тем, что паразитировали всё это время, питая своей гнилой биомассой режим.

Других вариантов, рассуждали ребята, нет, а прощение в данном случае – ошибка.

Юра часто говорил о том, что люди, привыкшие паразитировать, не были способны работать нигде, кроме трудовых лагерей. Враги, сосущие из народа соки, каждый раз старались приспособиться к новым условиям и продолжать паразитировать при сложившихся обстоятельствах, меняя тактику поведения, но не его суть. Учитывая же, что паразитический образ жизни вели миллионы людей, со временем им наверняка удалось бы создать мощную контрреволюционную силу, которая, при активной поддержке извне и свергнутой, но всё ещё грезящей о возвращении элиты, рано или поздно привела бы страну к новой войне. Поэтому, говорил он, всех классовых врагов следовало поместить в трудовые лагеря, либо, в случае отказа работать, – уничтожить.

Ребята были уверены, что народ только просыпается и война вскоре заиграет кровавыми красками первых вспышек сопротивления. Взрывы самосуда по всей стране случались всё чаще. Казалось, вот они – новые смелые люди, срывающие с себя рабские оковы и бросающие вызов власти.

Обретя внутреннюю свободу, любил повторять Юра, каждый становится человеком. В такой борьбе даже умереть было не страшно.

Ребята говорили, что пора действовать. Многие из тех, кто поднимался сегодня против власти, были ещё молодыми людьми, такими же, как они, – рвущимися в эту борьбу по зову сердца. Они хоть и находились ещё в юном, романтическом возрасте и не были крепки умом, уже твёрдо знали, что